Виталий Каплан – Чужеземец (страница 50)

— И наконец, остаётся третья возможность, — невозмутимо продолжил Гойдан-ри, прожевав облитую мёдом виноградину. — То, что ты говоришь правду и действительно явился с этого своего другого шара, дабы распространить в Высоком Доме вашу веру. И такому предположению ничего вроде бы не противоречит. За исключением того, что сама вера представляется мне совершенно безумной, невозможной, противной и разуму, и сердцу.

— Сердцу-то почему? — удивился Алан. — Насчёт разума я ещё понять могу — откровение Божие выше обычного человеческого рассудка, вот и кажется безумным.

Но что смущает твоё сердце?

— Видишь ли, — не спеша пояснил светлый держатель, — я не знаю ничего выше идеи справедливости. Добрые люди должны быть вознаграждены добром, а злые — получить воздаяние, равное сотворённому ими злу. В нашей жизни, к сожалению, не так… и потому я очень внимательно слушал твою весть, которую ты называешь Благой. Наши боги, скажу откровенно, сами далеки от того, чтобы поступать по справедливости… к тому же, как свидетельствуют все мудрецы, боги — суть символы, отражающие некие неизменные свойства нашей действительности. Простые люди, конечно, верят, будто боги — живые, будто имеют разум и волю… верят, что Сиятельный Хаалгин ездит по небу в золотой колеснице, что Ночная Госпожа Алаиди — это прекрасная женщина, способная, однако же, принять облик сгорбленной старухи… что Хозяин Молний — крупный мужчина, выглядящий на четыре дюжины лет, большой любитель крепкого вина и невинных девушек… Но мудрые знают, что именами богов надлежит обозначать свойства, принципы… К примеру, Ночная Госпожа символизирует повторяющуюся изменчивость нашей жизни… как набухает, полнеет лунный серп, так поспевает урожай, взрослеет человек, укрепляется государство… и как убывает луна, так и вянут растения, стареют люди, разрушаются великие владычества… Хозяин Молний знаменует слепую мощь природы… Господин Бурь — случайность, переменчивость любых обстоятельств… Но нет среди многочисленных наших богов того, кто воплотил бы в себе идею справедливости. Ты понимаешь меня?

— Это нетрудно понять, светлый держатель, — согласился Алан. — Но неужели тебе достаточно всего лишь ещё одного бога, который явил бы собой справедливость? Не следует ли сердцем стремиться к большему?

— Не бывает большого без малого, — печально улыбнулся Гойдан-ри. — Я говорю о справедливости, а ваш Бог, судя по твоим словам, принёс вам некую любовь… которая выше справедливости. Но что есть любовь? Это смятение плоти, соединённое со смятением духа. Да, порой она оборачивается кратковременным блаженством, но куда чаще — страданиями. Ты говоришь о божественной любви… говоришь о том, что Он так возлюбил мир, таких возлюбил людей, что отдал Своего Сына на смерть во спасение… Что же ты здесь имеешь в виду, говоря слово «любовь»?

— У тебя есть дети, светлый держатель? — спросил Алан. — Тебе незнакомо чувство родительской любви?

— У меня трое сыновей и две дочери, — с достоинством ответил Гойдан-ри. — Вот уже дюжину лет они не подают о себе вести… ибо это может быть сочтено неблагонадёжным поведением… видишь ли, обстоятельства моего удаления от государева седалища… но не будем о том… Я понимаю, о каком чувстве ты говоришь… хотя я бы назвал это привязанностью. Во всяком случае, твой пример ни в чём меня не убеждает. Но продолжим. Ты утверждаешь, что Бог любит каждого человека — и доброго, и злого. Извини, но я не понимаю, как можно любить мерзавцев. Ты знаком, к примеру, с нравами империи Ги-Даорингу? Ты знаешь, как они борются с засухой? Младенцев мужеского пола, возрастом не более года, бросают в раскалённую печь, исполненную в виде бронзового дракона. И детские крики, проходя через хитро устроенную систему труб, усиливаются и порождают пение… которое услаждает бога дождя Изиархижи. Тот плачет от светлой печали… ну и посевы спасены. Потому я всегда говорил государю — и нынешнему, и покойному, что этой империи быть не должно… и не должно быть людей, кормящих своих богов человечиной… Но по твоим словам выходит, что Бог Истинный любит и жрецов Ги-Даорингу? Нет уж, избавь меня от такой любви…

— Если дети мучают лягушек, это же не даёт права родителям разлюбить их, — попробовал возразить Алан.

— Дети есть дети, они до определённого возраста мало что понимают. Отрывая лапки лягушкам, они пытаются понять, как те устроены, а не замышляют нарочитую жестокость. А жрецы и властители Ги-Даорингу… Поверь, они очень хорошо понимают, что и зачем делают. Простонародье верит в слёзы бога Изиархижи, но тамошние мудрецы исповедуют тайное учение ижарги — согласно коему, боги питаются страданиями людей, это их лакомство. Поглощая испарения страха и мук, они рождают внутри себя силу, и часть этой силы у них забирают посвящённые… это как доить коров. Чтобы молока было в избытке, нужна сочная молодая трава… Наши лазутчики рассказывают о тамошних храмовых подземельях, о не поддающихся описанию мучилищах… И эти люди, говоришь, тоже могут спастись, если покаются?

Пускай то, что выше человека, извинит мне мою дерзость, но я бы на месте твоего Бога не принял никакого покаяния… я сжёг бы небесным огнём всю эту страну, и не позволил бы ни единой травинке, ни единому деревцу вырасти на пепелище — в назидание прочим народам.

Старик разволновался, щёки его покраснели, на лбу выступил пот. Чувствовалось, что о Ги-Даорингу он мог говорить бесконечно. Как всё повторяется! И здесь Карфаген должен быть разрушен…

— Но пойдём дальше, — справившись с эмоциями, продолжил Гойдан-ри. — Не буду сейчас говорить о нелепой, противной уму идее о том, что Бог одновременно един и разделяется на три части. Меня интересуют более практические вопросы. Вот ты вознамерился пройти всю землю Высокого Дома и нести людям свою веру. Допустим, многие примут её. Это вполне возможно — люди устали от равнодушия богов, людям хочется чего-то свежего, особенного… такого, что не умещается в скучную обыденность. Что последует за этим? Рассказывая о своём Боге, ты неизбежно должен будешь рассказывать и о своей земле… конечно, тебе хватит ума не говорить простолюдинам о плавающих в пустоте шарах… для них сойдёт и остров в далёком море. Так вот, они начнут сочинять всякие небылицы о тамошней жизни… о прекрасной жизни, где все свободны, где никто никому не раб, где все сыты и нет болезней, где могучий Бог защищает и кормит своих детей… Очень скоро они захотят и здесь устроить такое же счастье. По земле нашей прокатятся бунты, а бунты следует подавлять жестоко… ибо победивший бунт по жестокости всяко превосходит твёрдую государеву руку. О том говорят и старые летописи Высокого Дома, и таблицы меннарского владычества, когда Меннар ещё не подчинялся нашим государям… Скажи честно, Алан — в твоём мире вера в Истинного Бога восторжествовала безболезненно? Не лилась кровь, не восставал брат на брата и сын на отца?

Вопрос был, что называется, под дых. И не соврёшь ведь. «Не мир Я принёс вам, но меч», «отец будет против сына, и сын против отца». Как объяснить этому старому вельможе, что нельзя взвешивать на одних и тех же весах политические катаклизмы — и Вечную Жизнь? Не подействовала на него проповедь, не ощутил он прикосновение Христа к своему сердцу — и потому рассуждает как политик, пекущийся о благе народном. В общем, правильно рассуждает… И голова у дядьки светлая… потому, видать, и удалили от трона.

— Ты прав, светлый держатель. И у нас не обошлось без крови. И насчёт «восторжествовала» — всё на самом деле куда сложнее. Не все приняли веру, не все принявшие остались верны… и немало зла творилось во имя веры… Всё было, да.

Есть чего стыдиться… Но знаешь, когда в глубине человеческого тела назрел гнойный нарыв, лекарь берёт ножи и разрезает плоть… кровь тут льётся, и это неизбежно. Нельзя спасти человечество без воли самих людей… а воли у всех в разные стороны устремлены…

— Знаешь, так можно оправдать что угодно, — поморщился Гойдан-ри. — Но я уже сказал всё, что мог об этом сказать. Итог прост. Я не берусь судить, существует ли и впрямь тот Бог, о котором ты рассказываешь. Но вижу огромные бедствия для Высокого Дома, если часть народа в Него уверует. Как же мне быть? Государь несправедливо поступил со мной, прислушавшись к шёпоту клеветников… но я не враг ни государю, ни Высокому Дому, который пережил немало государей и ещё многих переживёт. Поэтому правильнее всего было бы безболезненно умертвить тебя.

Но я не могу этого сделать. Ты мой гость, в этом доме ты под моей защитой…

Некогда я дал два зарока… не перед богами, а перед совестью своей… Первый — это привечать всех путников, забредающих ко мне… А второй — не лить человеческую кровь… Я даже своих рабов не наказываю плетью… И слова своего нарушить не могу. Вот и выходит, что и так, и этак я испачкаю совесть.

Он встал из кресла, припадая на левую ногу, подошёл к Алану, взял его за руку.

— Я верю, что ты не хочешь зла, ты хочешь творить добро… Но самое страшное зло рождается из самых добрых устремлений. Я хочу пресечь зло, но единственный путь к тому — предательство, нарушение зароков и убийство невиновного. Как развязать этот узел? Не знаю. Поэтому ничего не стану предпринимать. Ты проведёшь ночь под крышей моего дома, а утром уйдёшь и больше никогда не появишься вновь. Иначе я вынужден буду в цепях отправить тебя на суд государя. Мне жаль, что так получается… я охотно пригласил бы тебя пожить здесь, мы говорили бы о мудрости — вашей и нашей… но твой Бог встал между нами. Может, я и сам безумен… любой другой держатель на моём месте кликнул бы челядь… а может, это твой Бог сковал мою волю… Я не знаю, и чем больше углубляюсь в размышления, тем страшнее мне становится. Вот… Я сказал.