Виталий Иволгинский – Её звали Делия (ещё одна отходная жанру ужасов) (страница 33)

— Когда полиция прибыла на место преступления, то от мужского достоинства Александра осталось только ужасное кровавое месиво, — сказал инспектор.

Молодой лейтенант снова издал крик ужаса, но никому не было дела до его фобии — особенно Гэлбрайту, которого гораздо больше беспокоил тот факт, что, когда Фаркрафт говорил о смерти Александра О'Брента, в его голосе слышался такой порыв, что казалось, будто инспектор невольно поощрял действия убийцы. «Что плохого этот человек сделал моему другу, если он так сильно его ненавидит?» задумался Гэлбрайт.

После этих слов Фаркрафт перевел дыхание — казалось, он был рад, что закончил рассказ о человеке неблагородной профессии.

— Последней жертвой был Деннис Лэнг, — произнося это имя, инспектор невольно улыбнулся, — он был энтомологом, живущим в пригороде Портленда. Добрейшей души человек...

— Слюни не пускайте, а? — отчитал инспектора медик

— Деннис умер как настоящий альтруист, — продолжил Фаркрафт, — он отдал свою жизнь, чтобы спасти другого.

— Мистер Морис прав, — перебил его Сеймур, — вам следует сосредоточиться на фактах, а не на личности покойного.

— Хорошо, — неохотно уступил Фаркрафт, — дело было так — однажды Лэнг прогуливался возле своего дома и увидел маленького мальчика, убегающего с душераздирающими криками от бешеной собаки.

— Ты это говоришь так, словно был очевидцем того происшествия, — не удержался от комментария Гэлбрайт.

— Эти подробности мне сообщила его соседка, миссис Сандерленд, — небрежно ответил его друг. — В общем, энтомолог бросился на помощь малышу, но, к сожалению, споткнулся о камень и упал прямо перед носом гончей, которая не отказала себе в удовольствии напасть на лежащего перед ним человека.

— А с мальчиком-то всё в порядке? — с некоторым сочувствием спросил господин главный инспектор.

— Малыш был спасен, — с улыбкой сказал Фаркрафт, — но ценой жизни своего спасителя, — его лицо снова помрачнело. — Когда беднягу Денниса Лэнга доставили в больницу, его тело было настолько повреждено зубами бешеного животного, что он, не приходя в сознание, покинул этот мир в тот вечер прямо на больничной койке.

— Что случилось с бешеной собакой? — поинтересовался Сеймур.

— По словам миссис Сандерленд, гончая, расправившись с энтомологом, убежала в неизвестном направлении. Мы не стали утруждать себя её поисками.

— Конечно, ведь братья наши меньшие не стоят перед законом, — не удержался Гэлбрайт.

— Ты забыл, что у собаки может быть хозяин, — Фаркрафт посмотрел на своего друга.

— Неважно, — пожал плечами инспектор.

После этих слов он переключил свое внимание на Нелиссена — история о жестокой смерти от зубов животного произвела впечатление на лейтенанта, и молодой человек сидел, смущенно уставившись прямо перед собой. Сам Гэлбрайт не мог не заметить этого и даже проникся к нему некоторой жалостью, подумав о том, что должно быть трудно человеку со страхом крови работать в полиции и выслушивать подробности о человеческих смертях.

Фаркрафт, закончив свою речь, налил себе еще воды из графина и, осушив полный стакан, окинул внимательным взглядом своих слушателей. Большинство сохраняло невозмутимое выражение лица, и даже Нелиссен пришел в себя и поднял голову. Затем господин главный инспектор Сеймур поднялся со своего места.

— Что ж, джентльмены, я надеюсь на то, что рассказ инспектора Фаркрафта дал вам представление о том, с каким делом столкнулось наше полицейское управление, — провозгласил он. — Теперь пришло время высказать свои комментарии по этому поводу.

Первым, кто заговорил, был Морис. Потирая виски обеими руками, медик поднялся со своего места и, посмотрев на Фаркрафта, заявил:

— Вот уже пятнадцать лет я занимаюсь криминальной медициной, — начал он с едва скрываемым презрением, — но я не могу взять в голову, как мистеру Фаркрафту пришла мысль связать воедино четыре совершенно разные смерти.

Инспектор, к которому обратился медик, заложив руки за спину и с ненавистью смотрел на толстяка.

— Я утверждаю, — продолжал Морис, — что смерть от укусов бешеной собаки и смерть под колесами автомобиля, конечно, имеют сходство в том, что это несчастные случаи, но...

Однако ему не удалось закончить свою речь.

— Мне противно, — довольно грубо перебил его Фаркрафт, — когда люди лезут в воду, не зная броду.

— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне? — лицо толстяка покраснело, и он сжал кулаки.

Господин главный инспектор поднял руку, чтобы успокоить разъяренных коллег, и тут произошло неожиданное — Фаркрафт, потеряв самообладание, бросился к выходу из кабинета. Гэлбрайт обернулся и увидел, как его друг, громко хлопнув дверью, исчез в коридоре. «Сами виноваты, не следовало его прерывать», — подумал Гэлбрайт о Морисе и Нелиссене. А тем временем Сеймур поднялся со своего места и положил обе руки на стол.

— Я думаю, что с уходом человека, по делу которого мы собрались в этом кабинете, я могу себе позволить объявить встречу официально закрытой, — заявил он невозмутимым тоном.

Эти слова господина главного инспектора Сеймура послужили знаком всем, кто всё еще сидел за столом. Дородный медик с шумом отодвинул свой стул. Бормоча что-то себе под нос о невоспитанной молодежи, Морис удалился. Молодой лейтенант Нелиссен последовал за ним. Гэлбрайт, глядя им вслед, не спешил уходить. Он налил себе немного воды из графина и медленно, маленькими глотками осушил стакан. Только после этого он направился к выходу из кабинета главного инспектора, по пути бросив взгляд в окно, за которым ярко светило солнце.

Размышляя о том, что так разозлило Фаркрафта в словах медика Мориса, инспектор направился к станции метро — ибо это был кратчайший путь к его дому. Солнце уже вовсю сияло на небе — в конце концов, был уже полдень. Гэлбрайт спустился по ступенькам вниз и, почувствовав приятную прохладу, присоединился к плотному потоку людей. Затем, остановившись у мраморной колонны, Гэлбрайт, ожидая поезда, стал смотреть на остальных ожидающих.

Он не знал, кого пытался найти среди этих возвращающихся на обед клерков, матерей с детьми и так далее, но он просто хотел по-настоящему почувствовать, что находится в толпе. Одиночество не было для него чем-то таким, что могло бы заставить его потерять голову, но иногда инспектору хотелось оказаться в месте с большой группой людей — видимо, таковы были веления стадного инстинкта, который временами вырывался на свободу откуда-то из подвалов разума современного человека...