Виталий Храмов – Старый Мамонт (страница 29)
А наши? Наши князья – все поголовно братья. У всех одна фамилия – Соколовы. Рюриковичи – они. Как они землю русскую русской же кровь заливали! В ту эпоху Русь – Гардарика – страна городов. Каждый хутор – за забором. Сосед от соседа – топор точит. А конец этому безумию положил – Батый. Всех – одинаково – нагнул. И заставил жить – злодей! – по закону. По ясе своей, пресловутой. И пропала Страна Городов, появилась – страна деревень. Не стало нужды тратить неисчислимые человеко-дни на строительство заборов. Народ массово стал жечь лес и пахать землю в поля, подсечным способом осваивая целину. Появилось Русское Поле. Больше пахоты – больше еды. Больше еды – больше детей дорастают до потолка. Русь распухла, как на дрожжах. Так Батый – злодей или всё же – благодетель?
А что началось, когда Золотая Орда ослабла? Князь опять на князя войском пошёл? Города опять стенами стали обносить? Теми самыми белыми и красными кремлями. Не от «татар», а от своих.
Но вкус жизни в Империи многие почуяли. Опять – стяжение земель. Опять – кровью. Тот же Иван Грозный… Злодей или нет? За свой короткий век человеческой жизни страну прирастил в разы. Но всё через кровь. Казни придурков, войны с сепаратистами, что хотели своей маленькой, но Швейцарии. Или – Литвы. Не Русской Литвы, а своей – литовской – Литвы. Герои. Борцы за независимость, от царей. За зависимость – от иезуитов.
Или дедушка Сталин. Злодей? Ещё какой! Страну сшил обратно. Промышленность, государство, социум, общество, финансы, науку, культуру, армию построил. Интелей – тоже – построил. И от Евросоюза отбился. Злыдень! В гулагах сгноил всех прогрессивно мыслящих педиков. Не общеевропеец! Угнетатель хомячков! Хулитель всех гуманных заднеприводных ценностей! Мракобес традиционный!
И я – убивавший борцов с коммунистической чумой, убивавший борцов за независимость Ичкерии от моря до моря – злодей! Я – убивавший простых русских парней в кожанках и адиках, в период безумия девяностых. Бандит. Убийца. Злодей. Я – не славный и могучий богатырь. И даже не Кунг-Фу-Панда. Не Воин Дракона. Я – Кащей. И над златом чахну. Типичный «плохой парень». Как тут, в Мире, компиляцию всех грехов называют? Собирательный образ нехороших дядек и плохишей? Я – Тёмный!
– Да, Мрак?
– Что? – удивляется Марк.
– Я – Тёмный. Я – злодей! Угнетатель хомячков! Давай, выпьем?
– Я – за! И выпить, и спеть. Ты только Тёмным не становись, – просит Марк.
Выпил. Смотрю на него пристально:
– А ты хороший парень, Мрак. Жаль, что тебя придётся убить.
Марк падает из-за стола – так он от меня отшатнулся. Ржём.
– Ну и шуточки у тебя, Пращур! Козёл! Старый, похотливый боров! – рычит Марк.
– Точно! – отвечаю ему. – Наливай! А то уйду!
Глава 22
И вот мы… дождались. Этих ребят мы видели ещё днём – они тоже тёрлись у стены заказов. Тогда у них были топоры и цепи Наёмников. А сейчас – клоунские пёстрые наряды бременских музыкантов.
– Дождались, – говорю я и со стуком ставлю перевёрнутую кружку на стол.
Мои товарищи удивлены. Да, ребята. Именно такое лицо чаще всего и бывает, когда судьба догоняет вас, – удивлённое.
– Ты уверен? – спрашивает Олег.
– Как в том, что ты мне друг, – улыбаюсь я. Я же – злодей? Да. Говнюк. А раз так, что не подколоть самого близкого мне человека? Не насыпать ему навоза за воротник?
– Сука! – констатирует факт Капитан Очевидность.
– Дед, прекрати! – приказывает мне наш командир.
Какой бы я ни был урод, а субординацию мне в печёнку вбили ещё в учебке. Потому расслабон и приколы – побоку. Работаем.
– Наша задержка здесь – из-за них. Вот, задницей чую! Но что именно – понятия не имею, – честно говорю я.
– Работаем, – кивает Олег, шевеля пальцами и полуприкрыв глаза.
Марк тоже всматривается в артистов. Благо все пялятся. Не палевно.
Жонглёры, акробаты, метатели острых предметов и глотатели… нет, не шпаг. Глотатели огня.
– Одарённый. Огонь, – говорит Марк.
Это очевидно, что он – одарённый к огню. А вот то, что он не обучен, не знал. Самородок? Самоучка, как я?
Активная фаза мельтешения (ну, я пьян, и довольно сильно пьян, потому всё просто – мельтешение) закончилась. Наступило время нудности – сценки отыгрывают. Стандартный расклад. Со сказки про деревянного мальчика знакомо всё. Это – плачущий мальчик. Это – бесшабашный дурачок. Это – несчастная, всеми битая – Мальвина. А где злой Карабас-Барабас?
– Девочка! Рабыня! – ахнул Марк. – Одарённая. Впервые такую ауру вижу.
– Её избивает вот тот, что качка играет. Он ей синяков навешал, – добавляет Олег, – а живот накладной. Изнасилование – не знаю. Но плода нет.
Просто они отыгрывали – бедная несчастная, лорд-нахал обесчестил нашу подающую надежды Маю Плескучую, да и выкинул вон. Подайти, христа ради! А труппа теперь ей выражает дружное – фи!
Наконец! Поймал волну, увидел ауру. И аж стол подпрыгнул, кружки полетели на пол – так я вскочил:
– Эй, ты! – кричу я на самого старшего из их труппы. – Сколько возьмёшь за эту рабыню?
– Господин, – склоняет голову Барабас, но в глазах его паника, – рабыня уже понесла. Она не сможет удовлетворить вас. – Ещё ниже склоняется.
В зале ропот. Потому как я, наглец, – ну, злыдень же! – влез в представление и поломал людям эстетическое наслаждение. Какое может быть наслаждение – смотреть, как унижают беременную женщину?
– Молчать, твари! – ору я. Когда на меня находит, я становлюсь ротным старшиной и умею орать, как обиженный пароход.
Ледоколом иду на артистов:
– Я её выкупаю – совсем! – кричу я.
Артисты сбиваются в кучку. Начинают быстро подготавливать собственное бегство. Я ловлю Барабаса за бороду, наматываю на кулак, дышу парами алкоголя в лицо:
– Сколько?
Глаза Барабаса меняются. Исчезает страх. Плещется смех.
– Не продаётся! – кричит Карабас.
И это – как стартовый выстрел. Труппа, как тараканы, – кто куда! В двери, окна, под столами, по стропилам! Вот же, акробаты! У меня в руке – накладная борода…
И стены дрогнули от смеха. Да какой я Кащей? Я – шут гороховый!
Но, судя по беззаботному смеху моих товарищей, они успели. И наша добыча от нас не уйдёт.
Догнали мы их уже под вечер. Артисты, поняв, что им не уйти, остановили свой фургон и прыснули в разные стороны. Секунда – нет никого. Спрятаться в голой пустоши – это вам не кот наклал, очень ловкие ребята! Интересно, они курс молодого бойца не в Батьковщине проходили у беловежских партизан?
Подъезжаем. Спешиваюсь. Кричу:
– Мы не причиним вам вреда. Мы хотим разговора!
Потому как не верю, что совсем убегут. Больно глаза их были дерзкими вчера.
– Мы вчера вам всё сказали. Не продаётся! – кричит один из-за камня.
Ну, это мы проходили. Если кричит оттуда, то стрелять будут оттуда. Марк ловит метательное копьё. Я принимаю на щит болт самострела, Олег магией отводит ножи, Ястреб презрительно отмахивается мечом от звякнувшего ножа.
– Сами виноваты, – кричит Ястреб, – слишком хорошие артисты. Я поверил, что она – рабыня и что вы её унижаете. Выходите. Говорить будем. Я – Спартак. Глава «Красной Звезды». Это – мои люди. Слово – мы вас не тронем.
Выходит из-за камня как раз качок. Его накладную бороду я вчера в кулак наматывал.
– Я – Корень, – говорит он. – Что вам от нас надо?
– Мы ждали вас несколько дней, – Ястреб подходит на пару шагов ближе к парню. Корень спокойно стоит, скрестив руки на груди. Ястреб опять повторяет: – Мы – «Красная Звезда». Мы ищем людей в свой отряд. Нам нужны Маги. Особенно – Маг жизни.
Корень усмехнулся:
– Вы ошиблись.
Я склоняю голову – не отвалится:
– Я извиняюсь за свое поведение. Но я поверил в ваши роли. Твоя сестра – Маг жизни. И ты знаешь это. Да. А избивал ты её – для правдоподобности. Да. И нанимаетесь вы в Гильдии Наёмников и сценки играете, чтобы деньги на учёбу набрать?
– Вы – маги? – спрашивает, поднявшись с земли, парень, тот самый, пиромант, одарённый к огню.
Корень морщится, но вся его труппа выходит из укрытий, стягивается к нам.
– Слава мы и сами устроим в школу, – говорит девушка. Слав – это пиромант?
Сегодня она без грима, без синяков, без рабского ошейника, волосы убраны, одета в мужской походный костюм. Благо ей лет двенадцать всего – ничего ещё не распирает. Вчера ей подкладывали не только живот. Очень милая юная фея. Влюбился бы, будь я – педофил. Ребёнок. Красивый, но совсем ещё – ребёнок. Но уже во взрослых играх по уши. Не мы такие – жизнь такая.