Виталий Храмов – Сегодня – позавчера (страница 23)
– Не положено.
– Что не положено? И кем не положено?
Но сержант был как каменный истукан. Пожав плечами, быстро порубал макароны с котлетой, запил компотом. Хлебом протёр дочиста посуду, крошки смахнул в руку – и в рот. Табурет и посуду сержант унёс, но газету оставил. Потом вернулся и принёс шерстяное старое одеяло, прожжённое по многих местах. Хоть так-то.
– Сержант, а курево? Курить охота, аж уши пухнут.
Он обернулся, долго-долго смотрел на меня, как-то особенно, словно не глазами, а рентген-аппаратом.
– Не положено? – догадался я. – Ты знаешь, однажды, до той войны ещё, врачи вскрыли череп погибшего городового. А там только две извилины. Они в растерянности, а старый профессор догадался: одна извилина – «положено», вторая – «не положено».
Сержант хмыкнул:
– Анекдот?
– Ого, у тебя больше двух?
– Язык у тебя длинный, старшина. Тебя за это не били?
– Часто пытаются. Но это довольно непросто.
– Боксёр?
– Нет. Русский рукопашный бой. Слышал?
– А-а. Это в царской армии в школах прапорщиков был.
– Что, серьёзно? Не знал. Так как насчёт курева?
– Я думал физкультурники не курят.
– Я же не физкультурник.
– А что это ты делал? Зарядку?
– Это я развлекался. Скучно на вашем курорте.
Сержант опять хмыкнул, но достал кисет, отсыпал табака. Дал коробку спичек. Издевается?
– Издеваешься? Как я крутить козью ногу буду? С одной рукой-то?
– Четверых одной рукой в больницу отправил? Как хочешь. Высыпай обратно.
– Ну уж нет. Буду мучиться.
Дверь за сержантом закрылась, но смотровое окошко осталось открытым. Я, матерясь и изрядно разозлившись, наконец, скрутил что-то похожее на «козью ногу», изведя четверть газетного листа. Прикурил, затянулся, но махра оказалась слишком крепкой, аж скрутило в кашле (за дверью довольное хмыканье). Дальше курил осторожнее. Даже удовольствие почувствовал. Хорошо, так вот после обеда покурить не спеша. А спешить мне некуда.
После перекура – вздремнул, завернувшись в одеяло. Потом – тренировка, перекус, перекур с дремотой, тренировка. И так три дня.
Только на четвёртый день меня повели на допрос. Я, насколько смог, привёл себя в порядок. И вот я в кабинете. Окно. Открытое. А за ним – мир. Оказывается, и за четыре дня можно одичать. Я поначалу ничего, кроме этого окна, и не увидел.
– Присаживайтесь, старшина.
Стол, большой, деревянный, крытый зелёным сукном. Массивная лампа на нём, пепельница, чернильница чудная. Как мраморная, только черно-зелёная. Стул. Массивный, с обивкой. Если бить будут – обивку испачкают. Сел. За столом тип с какими-то галочками в петлицах опрятной, но явно не новой формы ГБ. Он долго бодался со мной взглядом. Э-э, дядя, это бесполезно – не боюсь я тебя. Потом этот товарищ раскрыл довольно пухлую папку, стал перекладывать листочки, бегло разглядывая их. Мне это очень напомнило момент из «Матрицы». Сейчас он скажет, как агент Смит: «Как видите, мы за вами давненько наблюдаем», а я в ответ: «Меня не купить гестаповской липой. Я требую законный звонок адвокату». А потом у меня склеятся губы. Как давно и далеко это было! Я горько ухмыльнулся:
– А как вас зовут? – спросил я (не агент ли Смит?).
– Тимофей Порфирыч, а что?
– Да так. Интересно.
– Интересно, говоришь… – сказал он в задумчивости, полистал ещё листочки, закрыл папку, откинулся на стуле и вылупился на меня с таким видом, будто я кубик Рубика, а он его не смог собрать.
– Откуда же ты на нашу голову взялся? – спросил Тимофей Порфирыч.
– Из тех же ворот, что и весь народ, – пожал плечами я.
– Кури, – гэбэшник пододвинул ко мне коробку с папиросами, пепельницу. Он удивился, когда я прикурил от своих спичек.
– Сержанта не наказывайте – по-людски он поступил, выручил.
– Как же это он? Он же самый строгий из всех.
– За анекдот, – пожал плечами я.
– Анекдот? Какой?
Я рассказал. Тимофей Порфирыч только хмыкнул. Опять помолчал, долго глядел в окно, явно думая.
– Кто ты, старшина?
Я вскочил, вытянулся, доложился, как на плацу. Тимофей Порфирыч поморщился.
– Не о том я тебя спросил.
– А что же я ещё скажу? У меня за душой и нет больше ничего. Ну, ещё добавить можно, что контужен. А вы думали, я сразу шпиёном себя назову? Явки – пароли? Так рано ещё – даже не били.
– А бить будем?
– Да тоже бесполезно. Устанете только. И я просто так не дамся. Покалечу. А я этого не хочу.
– Да, это ты неплохо умеешь. Откуда только? Ответ из твоей части однозначно говорит, что ты не владеешь никаким единоборством.
– Запрос пришёл? Быстро. А военкомат получил? Нет? Жаль.
– У нас свои способы получения сведений.
– Не сомневаюсь. Единственное, не пойму – это допрос такой? Или светская беседа?
– Допрос будет позже. Сильно ты мне непонятен. Решил на тебя своими глазами посмотреть.
– Польщен честью, мне оказанной. Но чем обязан?
– Не догадываешься? Только появившись в городе, ты создал ворох непонятных проблем. Твоё поведение сильно выбивается за рамки.
– Это как?
Чекист вернулся за стол, открыл папку:
– Участвовал в восстановлении путей?
– Да. Ну, как участвовал? Ходил, орал. Я, считай, ничего не сделал. Они сами.
– Организовал снабжение госпиталя свежими продуктами.
– Так то не я. Это комсомолки.
– А они дружно пальцем на тебя показали.
– Вот, блин, сдали. А ещё комсомолки.
– Только появившись в части, покалечил четыре человека. Это тоже они сами?
– Нет. Вот тут отпираться не буду.
– Зачем ты это сделал?
– Посчитал это единственно верным решением. Ясно же, что это ворьё. Но при должностях. Вывести их на чистую воду, может, и просто, проверив бухгалтерию, но кто станет заниматься? До этого не занимались, наверно, не фатально. А для моих планов фатально. Они выведены за скобки, до окончания формирования подразделений под ногами мешаться не будут. А там – уже не мои проблемы.