Виталий Храмов – По ту сторону жизни, по ту сторону света (страница 8)

Верю. Даже представить подобное страшно. Не то что прочувствовать! Тысячи и тысячи мгновений смерти. И ничего кроме смерти! Ох-хо-хо!

– Я создала Личинку. И она избавила их от их бренных оболочек. Но души их были всё ещё здесь. Купол Храма ещё стоял. И я – убрала его. Я не знала, что в мире – Потоп. Все Души ушли. И пришла Большая Вода.

Так вот почему Пустоши образуют круг стен Чаши! Купол сдержал селевые потоки. И они уже осели. Купол убрали, вода хлынула, но отложения уже легли там, где они сейчас и залегают. И люди теперь живут прямо на этих отложениях.

Ха-ха! Так это были не подземные тоннели в Столице! Это была сама Столица! Затопленная, скрытая многометровым слоем грязи! А поверх грязи – выстроили новый город! Сойти с ума, не вставая! Досталось миру! По самые гланды досталось! По ноздри!

– Может быть, что это всё моя вина. И именно из-за меня Рок пришёл в мир. Может, чтобы остановить Воплощение Смерти. Может, и нет. Но тогда я думала именно так. Потому я не стала себя Воплощать. Дала себе зарок, что в мире не будет Матери Смерти. Не будет и Матери Жизни, но и без Матери Смерти!

Логично, ёпта! И самокритично. А эти, пресмыкающиеся?

– Да, чужие. Их коварство как раз и проявилось после обрушения Рока. Обездоленные изгнанники своего мира вдруг протянули руку помощи вождям выживших. Но с условиями. И мир перестал быть миром людей. А стал Миром Теней. Тебе надо объяснять, что это значит?

Нет, не надо. Технологии тайного манипулирования и невидимого управления мне знакомы. Знаю не столько, как их применять, сколько вникал в способы не попасть под их воздействие и методы по противодействию манипулированию. Особенно разрушительно теневое управление для тех, кто не догадывается о нём. Первое правило Клуба Теней – не упоминать Клуб Теней. Нигде. Никогда. Не упоминать Клуб Теней.

– Я и не догадывалась о нём. Была тут. Мне не хотелось даже смотреть на мир вне обводов Храма. Всё, что там было, погружало меня в тёмные пучины отчаяния. Любые мои попытки хоть что-то исправить приводили к обратным последствиям. И я совсем замкнулась в себе. Мне стало глубоко безразлично всё, что происходило. Всё это безумие!

Молчание Воплощения Смерти было долгим. Настолько долгим, что моя тактичность уступила место любопытству.

«Но что-то же положило конец самоизоляции. Или – кто-то?»

– Игристый. Люди и до него приходили в Храм. И вызывали лишь моё раздражение. Крысы! Приходили грабить!

Ну, да! Люди они такие. Сам такой. Всё, что плохо лежит – бесхозное. А вещь не должна быть бесхозной. Не зря говорится, нет хозяина – нет вещи. Да те же ваши леса взять! Твои сородичи покинули свои сады, решили дачную пастораль сменить на городские пейзажи, решили из хуторян превратиться в городских, надо ли удивляться, что не стало лесов. Так?

– Есть крупица истины в этой мысли. Жизненные токи людей малы. Но даже их хватает, чтобы с веками люди подметили, какое воздействие жизненная сила оказывает на окружающий мир.

Я тоже заметил. Стоит этакий чёрный бревенчатый шалаш, а не домик. Весь уже перекосился. Крыша висит на одном честном слове. А в шалаше живёт бабушка, божий одуванчик. Уже и не ходит почти, разогнуться не может. Никак, ничем она не может поправить дом. Сил уже нет. Но как только божий одуванчик снесли на место вечной прописки, сложился и «шалаш», домик. Как только человеческий дух из него выветрится.

А этот Игристый, он какой-то особенный был? Не человек?

– Человек. Чужак. Пришедший из твоего мира.

Ох, ты! Вот где собака порылась, оказывается! Хотя сам знал. Чувствовал, что мир этот для меня чужой. Потому как я сам – Чужой! Чувствовал себя иностранцем. Хотя и понимаю всех. Авось, язык тут общий для всех. В тех землях, какие удалось посетить. Так, небольшие отклонения в говоре. До наречий даже не дошли.

И – да! Мы, пришельцы – такие! Так в чём именно он был другой? Разрез глаз, цвет кожи?

– В делах его. Он пришёл не за вещами живущих, что выносит иногда наверх, не за жизнями зверушек. Он вообще не хотел никого убивать. Он не испытывал страха, не излучал злобу. На него и не бросался никто из неразумных. И он сажал семена эвкалипта и ольхи. Так эти древа называются на вашем наречии.

Эвкалипт? Ольха? Он что, подумал, что тут простое болото? Да даже если и так, то ему-то что? Зачем ему осушать болото?

– Вот и мне стало любопытно. И об этом я его спросила. Но он не слышал меня. Засадив все семена, что у него были, он выглядел человеком, очень довольным собой и своей проделанной работой. Он сказал тогда сам себе, что этот мир слишком пуст. Пусть маленькая, но роща. И он ушёл. Просто ушёл. А я ждала его. Ведь должен же он вернуться за результатами своего труда? Он не возвращался. А я думала о нём.

Молодец, парень! Сумел расшевелить снежную королеву, пробить ледяной панцирь равнодушия, прервать её увлекательный процесс выкладывания из ледяных обломков души слова «вечность». Ну-ну, а постельные подробности будут?

– Не будет. Но «ледяной панцирь равнодушия», верно, оказался разрушен. И спустя какое-то время я покинула Храм, впервые за многие и многие лета. Я нашла его. Я его опять спросила. И вновь он не услышал меня. Но сопровождать Игристого невидимым бестелесным Духом оказалось очень увлекательно. Его жизнь была насыщенной и очень отличной от жизни прочих людей.

Авантюрист? Так и знал!

– Нет. Он был человек-загадка. На первый взгляд он был прост, как и все прочие. Смены фазы Месяца не мог усидеть на месте. Как будто хотел обойти весь мир. Сунуть нос в каждую дыру, какая найдётся! Утащить всё, что, как ты сказал – плохо лежит. Но, в отличие от прочих крыс, он не присваивал себе почти ничего. Как и ты, он не обрастал вещами. Только знаниями. Я очень долго не могла разгадать его. И только много позже узнала, что всё это он делал ради одного – открыть переход в свой мир. Чтобы вернуться.

А парень-то – не промах! Погоди-погоди! Так можно вернуться?! Ха-ха!

А зачем? Собственно, зачем возвращаться из мира Скверны и Бродяг – в мир помойки и пид… и уродов?

– Из-за друга. Мамонта.

Хлопнул себя бестелесной ладонью по бестелесному лбу. Вот оно чё, Михалыч! Вот оно – чё! Старые Основатели! Ха! Мамонт, он же – Северная Башня, и его друг – Многоликий Пересмешник! Ха-ха! Из сказок пламеволосой девочки, что называла Мамонта – Дедом. Какой он ей – дед? А вот Малышу – отец. И… Ей – муж. Как, гля, тесен этот мир! Как одна, пусть и большая, но – деревня! Куда ни пойди, всё одно встретишь знакомых, которые знают твоих знакомых. И все, всё и про всё, про всех – знают.

– Но я в тот момент – испугалась.

Он в тот момент явил свой истинный облик? Оказался оборотнем в погонах?

– Ты даже говоришь, как они! – голос, которым грохотал мир вокруг меня, выражал довольство и веселье. – Да, я увидела его истинный облик. Он был больше живущим, чем все люди. Он не думал о себе, не испытывал низменных страстей. Думал о других. О мире, о людях. Жизнь свою посвятил не себе, а миру. Даже об этих деревьях, которые сажал всюду, где они могли вырасти. Как живущий.

И чего тут страшного? Просто – нормальный мужик. Не эгоист. Немного альтруист. Такие, долбанутые создания, иногда встречаются. Бедолаги. Достаётся им всегда – по самое не балуйся! Гнобят их, режут, травят, а они, долбаные альтруисты, всё одно нарождаются, как грибы, от сырости и тепла, наверное.

– Испугалась я, что он уйдёт. В свой мир. А я полюбила его. Вот чего я испугалась.

Блин, смешно! Воплощение Смерти влюбилась в блаженного альтруиста, разыскивающего способ сквозануть из этого гостеприимного мира. Смешно. И грустно. Любовь богов ещё страшнее их нелюбви. И много-много страшнее ядрён-батона прямо в темечко.

– Что это ты наговариваешь на меня?! Хотя… Да, ты прав. Урок Рока я помню. Но в тот момент я, как девочка, потеряла от любви голову. Я вернулась сюда, обрела телесную оболочку и поспешила к любимому.

Были бы губы, улыбался бы. Вот мы и подошли к кульминации. Вся эта мировая история была лишь подводка. Мотивирующая подводка к выдаче невыполнимого задания. И выдаче рабочего инвентаря, спецодежды и инструктажа по технике безопасности при работах запредельной опасности.

– Опять наговариваешь на меня. Ты прекрасно справился с моим заданием. Даже лучше, чем можно было ожидать.

Ну, а я – о чём? Я – инструмент. Всего лишь – инструмент. Орудие Смерти.

– Орудие Жизни, – возразил мир вокруг. – Я бы объяснила тебе всё и в первый раз. Но ты бы меня не услышал. Я постоянно была рядом. Подсказывала, помогала. Разве ты видел, слышал?

Иногда. Слышал, чувствовал чью-то сверхъестественную помощь.

– Да? Об этом стоит поразмыслить. Но ты зря затаил обиду на меня.

Пустое. Не обижен я. На обиженных воду возят. Я лишь делаю то, что умею лучше всего – убиваю.

– Лучше всех убиваю я, – возразил мне голос, – убиваю целые миры – разом. Целые цивилизации. А сейчас нужно сохранить Жизнь. Ну, может быть, немногое совсем, свершить месть. И в этом лучше тебя у меня нет. И так большая удача, что именно ты попался мне. Я же тогда действовала крайне опрометчиво. Пришлось спешить и использовать подвернувшееся под руку. Тело, какое было. Души, какие оказалась подле. Знания, какие задержались в Едином Поле. Большая удача, что именно твоя душа оказалась моей Рукой. Никак происки да насмешки моего избранника, Игристого Пересмешника! Удача – это его стихия.