Виталий Храмов – Наследие (страница 101)

– Малыш! – позвал Марк мыслесвязью.

– Скверно! – нахмурился Пятый, кивнул. – Скверно!

Полоса, а точнее – луч скверны ударил в грудь Марка, отшвыривая от него Ронга, падающего на бок, воющего от боли. Со спины Марка посыпалась расплавленная, застывающая обратно уродливыми нашлепками, вплавленная в плоть сталь и бронза доспеха и амуниции. Потом посыпалась и плоть, вытесняемая изнутри новой плотью. Уходили и тяжелые изотопы, вместе с радиацией, пожираемые скверной, но этого никто не видел, да и не знал еще никто о таких тяжелых материях и излучениях Мира. Из обрубка ноги, как росток из корня, лезла новая плоть, прямо на глазах формируясь в новую, но скверную ногу.

Марк закусил нижнюю губу так, что кровь текла по небритому подбородку. Его трясло, как в припадке лихоманки, так ему было больно.

Но он протянул руку. И уже Шепот выгнулся дугой, упал. Но запас Силы в нем был опять полон.

Ястреб поднял Шепота за шиворот, поставил на ноги, тряхнул:

– Заморозь здесь все, к еженям! Знаю! Знаю, как магу утерять дар! Сожги свои долбаные каналы дотла, но призови свою Воронку вместе со Стужей Смерти! Я сам тебя прирежу Вздохом Дракона, чтоб не мучился, быстро, обещаю! Но не дай этой мерзости пройти дальше!

Шепот склонил голову, подчиняясь воле Ястреба.

Белый в отчаянии смотрел туда, где был вчера вечером лазарет, тщетно пытаясь рассмотреть в нагромождении окровавленных, грязных тел волосы или кусочек платья Синеглазки. Но видел он там только как людоеды рвали зубами еще не остывшую плоть.

Белый подобрал меч Тихого, пошел вниз, с яростью, в злобе и отчаянии разваливая людоедов левой рукой чуть ли не пополам.

Налетевшая буря сбивала с ног, рвала волосы, одежду. Холодало так стремительно, что сражение прервалось. Люди и нелюди бросали кромсать друг друга, оборачивались туда, на холм, где стоял сияющий Силой магии воздуха маг, призывая с небес их, Небес, гнев на неразумных людей.

Шепот все же ослушался Ястреба. Он не призвал Смертную Стужу прямо себе на голову. А закрутил Воронку там, откуда все еще валили бесконечные волны нелюдей под бурыми знаменами, а точнее – тряпками с высохшей кровью, в которых их вымачивали. Отрезая поле битвы от орды людоедов. Буйство ветра спало. Но похолодало так, что затрещала стягиваемая морозом пропитанная водой земля. Не говоря уже о людях.

Как только от дыхания повалил изо рта пар, людоеды бросились бежать. Даже Неприкасаемые, потерявшие подряд обе вожжи управления: Белое Братство сначала выжгло сердце и голову всех Змей, а теперь вморозило в Пустошь и командование этой орды.

Бежали куда глаза глядят. Но подальше от хорошо видимой воронки Смертной Стужи.

А воины Лебедя – наоборот, как капли ртути, стекались воедино, укрупняя отряды, сплачиваясь, медленно двигались к холму, на котором раньше была Ставка князя, а сейчас – стояли воины и маги, призвавшие столь великое заклинание, обратившее в бегство всю орду.

Флаг Белого Хвоста подняли с земли, магией отчистили, подняли над головами. И повели людей на восток.

Битва завершилась. Взаимным поражением.

И война завершилась.

Победой.

Бойню, которую они застали спустя час пути, нельзя было отнести к битве. Это было избиение злыми островитянами бегущих людоедов.

– Я опоздал на битву, но я успел на войну! – крикнул взъерошенный, осунувшийся Черный Шторм.

Белый, молча, не в силах сказать ни слова обнял островитянина. Потому что за его спиной шел однорукий Корень, с разрубленным лицом и иссеченным доспехом работы Молота и НИИ, наскоро залитым Мертвой Водой. А самое главное для Белого – за его наплечниками была целая и невредимая Синеглазка.

Злые островитяне поспешали, как могли. Шли весь день, всю ночь. А к рассвету вышли на группирующихся Змей, вылезавших из затопленных оврагов. И воины Островов с ходу пошли в атаку. Без команд, без призывов. От злости, что они опоздали. Они встретили врага прежде чем союзников. Подгоняемые матами Шторма, что орал на них, собирая все известные ему пошлые эпитеты медлительности:

– Я… не только опоздал… из-за вас… на бой… я… опоздал… на войну…

И бил магией. Не жалея Силы. Со злостью, опустошая накопители, прижигая самому себе каналы Силы.

Островитян не зря считали одними из самых свирепых воинов Мира – Неприкасаемые были загнаны обратно в непроходимые дебри разломов Пустошей, заткнуты копьями в воды оврагов, те, что не смогли убежать, были изрублены.

В дебри не полезли – спешили туда, где гремела битва. Встречным ударом соединились с отрядом, которому Тихий Еж приказал спасать самое ценное – будущего княжича.

Синеглазка выла в голос, видя, что осталось от Белого Братства.

– Я всех вылечу! Я все исправлю!

– Все хорошо, любимая, – дышал изморозью ей в лицо Белый. – Все уже хорошо. Мы победили! И мы живы!

– Мы победили! И мы живы! – повторил, взревев драконом, Ястреб на все поле боя. – Победа!

Победа. Старый летописец невидящим взглядом смотрел на окно, за которым шел редкий снег.

Зима в этом году началась раньше и была не в пример более суровой. За ночь лужи на улицах успевали замерзать, а снег не таял даже на светиле. Говорили, что это еще одно последствие войны с людоедами. Еще одна цена победы.

Летописец заканчивал «Хронику Войны». Его помощник уже принес новый, последний том «Хроники», с уже нанесенными гравюрами. На первом листе – новый герб Белого Победоносца: на красном фоне белый всадник на белом коне копьем разит в открытую пасть полоза-змея. Но змей – с конечностями, как у драконов или ящериц.

Том летописи уже назван – «Победа Белого Братства». Об этом и гласит выдавленная и прижженная надпись на кожаном переплете. И впервые за время работы над «Хроникой» летописец задумался.

Сказители и баюны на всех углах, в каждом зале пели о победе, о победоносцах. Так пели, что заслушаешься. Сердце заходилось от осознания величия императора, его наследника и их дружины, их – братства. Белого Братства.

Но летописец знал правду. Знал, что княжество Змей до сих пор во власти людоедов. И нет силы, чтобы вернуть Свет Порядка на потемневшие земли княжества. Знал летописец и исход битв, которые он должен описать. Знал старик и о том, что это не были победы, а были это поражения.

Самого императора – раненого, бессознательного – выносили порталом с поля боя, на котором умирала в агонии его армия, погибали его лучшие полки, цвет магов Империи, цвет знати.

Знал летописец и о потере Белым Победоносцем каждых девяти из десяти выведенных на поле боя воинов и магов.

Как писать? Как поют баюны? Прославив Лебедя на века? Или правду? Горькую, но правду?

Вопрос не праздный. В суровые времена нынешнего Мира нет бездельников. Они вымирают с голоду. Нет и профессий, которые не приносят полезного продукта, нет излишков продукта, чтобы оплачивать непроизводящий труд. Вернее, излишки есть. Но их съедает Человек с Мечом.

Поэтому же в Мире нет ни информационных войн, нет даже разных исторических точек зрения. История тут только та, какая нужна тому, кто кормит и содержит летописца – бездельника, всю жизнь только марающего чернилами безумно дорогие книги. А какому властителю хочется, чтобы потомки или молодые маги узрели, спустя десятилетия или века, истинный облик того, кто содержал летописца?

Именно поэтому в летописях все властные – Небожители во плоти. Мудрые, справедливые, добрые, щедрые. А не так, как оно было на самом деле. И потому молодым ученикам, изучающим былое, кажется, что раньше небо было голубее, Мир – зеленее, владыки – добрее, времена и люди – мягче.

Хотя летописец жил уже так давно, что помнил еще Сокола юношей, читавшим древние записи уже тогда старого летописца. И за все это время люди не стали добрее. А жизнь не стала легче. Только если раньше была бесконечная война за выживание со скверной и бесплодием Мира, то теперь люди сражаются на выживание друг с другом.

Гравер, устав смотреть на неподвижного летописца, постарался незаметно улизнуть. Вернее, улизнуть у него получилось, а вот незаметно – нет. Он споткнулся о порог и с грохотом покатился по ступеням вниз.

Летописец покачал головой, получив зримое подтверждение своих мыслей. Вот этот гравер… Он же – гений. Как он рисует! Как режет оттиски! Но в остальном – непутевый некультень! Вне стен Башни Былого умрет до скончания зимы. Он же беспомощен. И таким и будет. Вечно мысли его летают где-то вдали от его же головы. Такие обречены в этом Мире.

И если летописец последует зову долга, то так и будет. Сам-то летописец уже давно смирился со Смертью. Нет, он не ждал ее, но как говорил один из наставников Белого Братства – смирился с ней, как с хорошо знакомой подругой, встречи с которой не желаешь, но ждешь с нетерпением. А вот гравер сгинет напрасно.

Потому что долг велел летописцу написать так, как было на самом деле. Но император может и осерчать за это, изгнать всех, кто написал и проиллюстрировал «Хронику». И набрать новых летописцев, более покладистых.

Но летописец опять вспомнил молодого Сокола, что пытливо пытался из книг познать мудрость жизни. И не преуспел бы, не найдя работ Правдоруба. Правдоруба, порванного конями за свою блажь – писать все так, как оно и было.

Летописец был тогда не так стар. И еще не утратил вкуса жизни, вкуса к умной беседе и удовольствия от обучения юного и талантливого ученика. Они тогда ночами напролет говорили. Летописец сам ему рекомендовал книги, которые Сокол с юношеской страстью искал, находил, скупал, пополняя сокровищницу Башни Былого этими бесценными работами.