Виталий Храмов – Катарсис. Темные тропы (страница 10)

Так вот какая Сила бьётся в Бродягах!

Но Сила – это просто сила. Только вот брать мне её не хочется. А переиначить её, изменить её ритмичность, перестроить ток этой Силы не могу. И – не хочу! Потому пропускаю Скверну через себя вместо защиты от неё. Пусть течёт туда, куда текла. Я для неё прозрачен.

И этим я заставил магов остановиться и спешить ко мне, будто в атаку.

– Что ты сделал? – кричат они, сильно возбуждённые, обескураженные, оттого – злые.

Я пожал плечами, выставив пустые руки.

«Пламя!» – кричу мысленно.

– Бегу, Дед! – кричит девочка. Бежит, отмахивая тонкими ручками и толстой медной косой.

– А что, собственно, случилось? – запыхавшись, спрашивает девочка.

– Как ты убрал с себя метку Смерти? – трясёт посохом маг Воздуха.

– Он говорит, что он ничего не делал, – передаёт им мои слова Пламя. – Он лишь хотел, чтобы Скверна его не замечала.

Маг Воды толкает мага Воздуха и спрашивает:

– Это, случаем, не Скрыт?

– Да, Бродяга знает, что это! Я такое только у Старого Мамонта и у Сумрака и видел! – горячится маг Воздуха. – Немой, в конце концов, кто ты?

Я пожимаю плечами. Ребята, если бы я сам знал!

– А как ты это сделал?

Я вновь пожимаю плечами. Ребята, если бы я сам знал, то не стал бы от вас скрывать, мамой клянусь!

– Проклятие, как не хватает Разумника! – воскликнул маг Огня.

– Эк, ты махнул, Брат! – усмехнулся маг Воды. – Может, тебе ещё и Звезду Старого?

– Было бы неплохо! – насупился маг Огня.

– Его бы Брусу Чану показать, – задумчиво говорит маг Воздуха, прищурившись и внимательно рассматривая меня. – Слушай, Немой, а ты не согласишься проследовать за нами? Для обследования. Мы заплатим.

Мотаю головой. И Лилия подключается:

– Этот человек нанят. А я спешу, уважаемые. У меня ребёнок болен, страж помирает, а Живчик не будет ради какой-то Властительницы Порубежья изменять свои планы! Сколько нас, а он – один! Потому долго мы будем топтаться тут? Пока не осквернеем?

Маги, бросая взгляды, полные сожаления и досады, поспешили к цели нашего пути. С каждой минутой Скверна сгущалась. И вот мы нашли то, что искали. Источник Скверны. И родник. Именно из родника, вместе с особой водой, истекала Скверна.

– Мёртвая вода! – ахнула Пламя. Все выливали воду из бурдюков, подставляли их под родник.

А я стал раздеваться. Плевать на стеснения, плевать на всё!

Разделся сам, стал избавлять от покрывал и бинтов бессознательного бойца.

Раньше его звали Суслик. Так его называл Пад. За характерный прикус верхних передних зубов и присвистывание при разговоре. Теперь-то с ним всё в порядке. Передние зубы выбиты, теперь – не присвистывает. Совсем молчит. И почти не дышит. Вот так вдвоём и заходим в студеную лужу, куда стекала вода из этого скверного родника.

Видя это, к озерку мёртвой воды устремились и Лилия с Падом, но бойцы Красной Звезды перекрыли им путь, не пустили. И весьма напрасно я не заметил этого! Вода сковала тело жгучими ледяными оковами. Набираю воздух в грудь, зажмуриваюсь, окунаюсь с головой, окуная и Суслика. Только после этого меня начинает бить озноб. Всего – с головы до ног. И раненый стражник бьётся в моих руках. С большим трудом выхожу из воды, опускаю заходящегося в агонии бойца на землю.

Он даже открыл глаза, осмотрел нас всех, хрипло и тоскливо взвыл. И – умер.

Проводив его душу глазами, взвыл и я. Я убил его. Я! Хотел спасти – и убил. Уже второго. Хотел, как лучше – получилось как всегда! Потому и выл, что получается у меня только убивать. Только смерть я несу! Только смерть!

– Почему вы не сказали?! – кричала Пламя. Смелая девочка.

– Никто никогда не использовал мертвую воду – так, – пожал плечами маг Воды. – Откуда нам знать? Немой же живой?

– Мёртвая вода не лечит, – добавил маг Воздуха, – а лишь заращивает раны. Не исцеляет, а лишь ускоряет восстановление. У вашего стража, властительница, слишком много было серьёзных ран. На их заживление у него просто не хватило жизненных сил. У нас, к сожалению, нет живой воды. Это бы спасло его.

И я снова взвыл. И побрёл к своим вещам. Пад, увлечённо заливающий свои раны мёртвой водой, видя, что я не в себе, заткнул бурдюк, крикнул мне, потом догнал, схватил за руку, указывая на тело боевого товарища:

– Тут очень скверно! – говорит он. – Переродится! Избавь его от такой судьбы.

Смотрю на Лилию. Она – хозяйка этого тела. Ей решать. Девочка разбинтовала руки барыне, заливает водой из этого неправильного родника. Лилия глазами зовёт меня. Иду, как был. Мне так хреново на душе, что как-то стало не до стеснений и приличий. Женщина отсылает девочку прочь. А сама на ушко у меня спрашивает: надо ли ей подмыться этой водой. Уж очень она не хочет понести от тех насильников. Мотаю головой. Категорически мотаю головой. Можно, конечно, и так сделать. Только это будет на совсем и навсегда. А может, и не будет. Оказалось, что чутью моему верить нельзя категорически. А женщина разрыдалась. С какой надеждой она смотрела на меня! И как я не оправдал её надежд!

На бойцов Звезды не смотрю. Я их почти ненавижу. Высокомерные ублюдки! Опыт они ставили! Бабу и Пада не пустили, а нас с Сусликом – на эксперимент!

Всегда приятнее винить кого-то, а не себя. Причём тут эти бойцы? Моя вина! Я – убийца!

Беру штык, иду к телу. Пронзаю его в сердце. Да так, на коленях, и остаюсь, с ножом в руке, с прахом Суслика, прилипшим к мокрой коже. Слёзы пробивают дорожку по лицу от глаз к щекам.

Некого винить. Во всём и всегда виноват ты сам. Только ты сам.

Все уже собрались, меня ждут. Жестом подзываю Пада, показываю на свой нос, показываю, чтобы ударил, отсюда – сюда. Бьёт. Вспышка боли и пламени в глазах и голове. Падаю. Слёзы, сопли, кровь, звон и тошнота. Пытаюсь на ощупь вправить нос. Чьи-то руки, – а женские руки были только одни, – убирают мои руки, со скрежетом костей и невыносимой болью ставят нос на место, ведут меня, ослепшего от слёз и боли, к луже, окунают в лужу голову. Боль мгновенно ушла. Лилия смотрит на моё лицо, утирает его подолом своего платья, пальцами осторожно шевелит нос, кивает:

– Пошли! В Скверне не следует задерживаться надолго! Особенно детям!

И только тут мне становится нестерпимо стыдно – я же совсем голый! Страшный, изуродованный корявый полутруп… Деревенского дурачка. Никаких шансов! Даже призрачных.

Глава 5

С утерей бойца скорость нашего передвижения возросла. Потому как мы вдвоём с девочкой как раз весим, как Суслик. Ну она – ребёнок ещё, не отличающийся упитанностью, я вообще по теловычитанию мало чем от бродяги костяного отличаюсь. Рёбра так натягивают кожу, что чётко можно пересчитать, сколько раз эти рёбра были сломаны. А усиленная регенерация сожрала последние остатки плоти. Потому как жира на этих боках и не было никогда.

Едем все вместе, но – молча. Ну, я само собой. Немой же. Девочка вообще побаивается барыню. Ну а Лилия отрешённо смотрит вдаль, автоматически баюкая ребёнка. И так – до вечера.

На ночёвку не останавливались, а поддали газу. (Причём тут газ? Сам не знаю. Никто же не вонял.) Потому как рядом был какой-то город, к нему спешили, выбившись из графика этим истоком мёртвой воды.

Город… Не впечатлил. Мне казалось, город – это что-то более масштабное. А не пара десятков дворов, обнесённых заборами и насыпями. Но своим впечатлениям и ощущениям я уже не верю. И себе не верю. Я – лишь смерть. Всё, чего я касаюсь – умирает. Я – проклятие.

Зато ночевали под крышей. И мылись мы с Падом в особом помещении, как раз для этого выстроенном. Мылись, конечно, после женщин. Потому как – барыня. Лишь подкидывали дрова в топку. И я делал вид, что не слышу, как женщина докапывается до девочки, расспрашивая её про её деда.

Криком выгнали нас прочь – накупались. Выходят. Розовые, мокрые, парные, аж дыхание у меня спёрло от мощи этого женского удара. Торопливо отвожу глаза. Вижу, Пад красный, как волосы Пламени. Не меня одного накрыло этим фугасным снарядом главного калибра женского обаяния.

Наша очередь. Напрасно я лил воду на камни, под смех напарника. Просто мне казалось, что должно быть много-много жарче. Чтобы уши в трубочку заворачивались. Аж всё тело чесалось, как хотелось самого себя избить распаренными ветками дерева с присушенными листочками. Какая чушь! Я точно сошёл с ума. Я – безумен! Тяжело это осознавать, невыносимо с этим смириться, но я – безумен!

Вымылись до скрипа кожи. Коросты запёкшейся крови с меня слезали лохмотьями. Местами – с отмёршей кожей вместе. Завернулся в простыню. Идём с Падом в нашу комнату. Женщина с девочкой и малышом – через стенку. А под нами – кони всхрапывают.

Что-то меня укусило. Я удивлён. А Пад ржёт. Паразиты меня признали живым. Нет, я им не благодарен за это, а зол на них. А когда я зол, все умирают. Когда не зол – тоже. Только вот паразиты на этом постоялом дворе больше никогда не приживались. Так получилось. Они мне мешали думать. А думать, когда у тебя мозги деревенского дурачка, – занятие весьма нетривиальное, требующее предельной концентрации. Не надо меня отвлекать – прокляну!

Утром вся команда была бодра и энергична. Только вот городок этот не имел Гильдии наёмников. Никакой гильдии не имел. Даже смотрителя не имел. Это вообще был теперь не город. Как не стало в нём необходимого минимума признаков города – не было власти, церкви и ратуши, не было тюрьмы и казначейства. Даже рынка не было. За всем этим надо было ехать на северо-восток. Куда мы и поехали, позавтракав и расплатившись за стол и кров с владельцем постоялого двора, что чуть не плакал, глядя на руки расплачивающихся с ним гостей. Видно, что у него проходной двор. Яблоку негде упасть. И торговое сальдо – загляденье.