Виталий Храмов – Испытание временем (страница 81)

Вечером звонит Сам. И просит меня. Я расстроен. Мне бы подальше от начальства, туда, к кухне. Но докладываю. Виновных не вижу. Возможности продолжать наступление не вижу. Наращивать силу удара – не вижу возможности и необходимости. Надо переходить к обороне, проводить ротацию войск и готовиться. В чём причина? Недостаток опыта. Местные «воеводы» ещё так круто не воевали. Не умеют оперировать такими масштабами. И настолько самостоятельно. Получил разгуляй от Сталина. Стою, краснею, бледнею, потею. Вместо них. Советы посмел давать! Злюсь! Возразил: для этого меня сюда и прислали. Попросил больше не присылать. Головы рубить – других полно. Попросил вернуть меня на место или прислать мой техноспецназ. Сталин молчал минуту, попрощался. Связь прервалась.

Все смотрят на меня. Одобряюще улыбаюсь им:

– Работайте, мужики! Других команд не поступало. Трибунал тоже не собирают. Выполняйте свой долг. Не думайте о другом. Делай, что должен, и будет тебе, что заслужил. Прекратите гнать людей на убой. За отсутствие успеха наступления – вас выстирают, высушат да снова погладят, а за неоправданные потери – шлёпнут. Если атака не готова – не начинай. Готовься. Что вы как маленькие? Первый день на войне?

Махнул рукой, пошёл. Надо поспать. Хоть часа четыре бы! Как раз стихать стала канонада.

Потом прибыла большая группа офицеров Генштаба. И мой техноспецназ. Офицеры-штабисты стали налаживать работу штаба фронта и штабов соединений фронта, мои люди – разгребать проблемы тыла. Налаживать снабжение. Целый месяц мне присылали и присылали людей. Сначала сотнями – стройбаты, потом – тысячами – инженерные бригады. У меня, за месяц, образовалась целая трудовая армия. Тысяч на двадцать человек. Не считая инженерных подразделений самого фронта, что и делали основную работу. Я фактически был командующим всеми сапёрами фронта, мои люди – штабом. Мы строили дороги, базы снабжения, учебные полосы, ВПП, огневые. Работали по двадцать часов в сутки. Строили инфраструктуру войны.

Довоевался! Я – стройбат. Запустил шутку, что «стройбат такие звери, что им оружие не дают!» Разлетелась по округе, потом – дальше. Что показательно – через особые отделы происходит инфицирование пандемии моими мемовирусами. Гэбня продолжает меня пиарить.

Через этот месяц я доложил в Ставку, что фронт готов принять средства усиления. А средства усиления прибывали, по мере готовности площадок, и до этого доклада. Прибыли арткорпуса РГК. Два мехкорпуса. Чуть меньше 250 танков. Больше – некуда. Тут танкам нет раздолья. А вот три кавкорпуса – самое то! Бронепоезда – ж/д пути мы тут знатно поправили. Четыре дополнительные авиадивизии прятались по лесным аэродромам. Мы тут массово применяли сборно-разборный профнастил на ВПП. Всё прибывало ночами. А днём – уходили на пересмену стрелковые батальоны.

Ещё через месяц как раз подсохло, тепло стало – новое наступление. Не стал я ждать результата. Как только загрохотали артполки особой мощности РГК, выпросил разрешения вернуться в Москву. Кельш остался. Пусть. Контролирует. А мне не надо дожидаться результата. Меня ордена и почести не прельщают. Переболел. Перегорел, наверное. Как лампочка Ильича.

Но не в Москву прилетел, а в войска, что получили по сусалам под Харьковом. Опять. Катуков ранен. Потерял все танки. Срочно увезён в госпиталь. Потому не удалось повидаться. У нас опять не осталось танков. Нарвались на грамотно организованную противотанковую оборону немцев, что опиралась на мощный транспортный узел Харькова. А у нас – измотанные войска, растянутые линии снабжения. Накопившаяся усталость вылилась в тупые ошибки – танки ломились через немцев с недостаточными средствами поддержки, прикрытия и усиления. Пехота – сильно прорежена, артиллерия – отстала, испытывает трудности с боепитанием, связь, координация – рассыпались, авиаприкрытие – растаяло в облаках дымом от догоревших самолётов. Вся ударная мощь, что под Новый год обрушилась на немцев, иссякла.

Перешли к обороне. И тут не нашёл необходимости в снятии голов. Надо тщательно собирать данные, анализировать результаты боёв и полученный опыт, систематизировать, ловить тараканов ошибок и дальше учиться воевать. Ватутина, Тимошенко, Рокоссовского, Конева – мне научить нечему. Сам у них учусь!

Так и доложил, что местные командиры такие зубры, что я против них – щенок. И «особого мнения» в этот раз не имею. Получил приказ вернуться в Москву.

А конфигурация фронта обрела форму выгнутой к немцам дуги. Курской, Огненной дуги. Опять. Судьба!

Война замерла в грязи наступившей весны. Война на западном направлении встала.

На юге – всё только разгоралось. Там шла наша, национальная русская забава – русско-турецкая война. На стороне турок выступили самые отмороженные горские националисты. Когда я услышал о роли в этом «бунте» НКВД, не знал – плакать или смеяться. Сколько турки режут-режут гордых кавказцев – всё им не в науку. Опять против «старшего брата» с оружием пошли. Южный фронт получил приказ: изменников в плен не брать. А через месяц – остальные фронты. Просто появились власовцы.

Кольцо Всевластия

На аэродроме меня встречают, как принца Монако. Подали лимузин. Охрана в парадной форме. Отглаженные, блестят звёздочками и пуговицами.

Едем через Москву, красную в закате. Смотрю во все глаза. Трудовая армия, говоришь? Тут трудовой фронт! Группа армий «Москва»! Столицу не узнать. Не похожа сама на себя. Ни на Москву довоенную, ни на Москву двадцать первого века. «Благодаря» вермахту – Москва поднимается новым, современным городом. Современным – даже для меня, человека двадцать первого века. Я был в шоке! Был бы ещё больше удивлён, если бы не апатия душевного выгорания.

Широченные проспекты, мосты, набережные, фундаменты грандиозных зданий. Квадраты будущих парков и скверов. Конечно, величия пока нет. Пока только стройка. Грандиозная стройка. Но я же не пенёк? Воображалово у меня технически подковано. Теперь. В моих глазах стройплощадка оборачивается высоткой в стиле сталинский ампир. А каким может быть стиль у Сталина? Только имперским.

Меня специально провезли через Красную площадь. Мимо Мавзолея, где навытяжку стоят бойцы церемониального полка. Собор Василия Блаженного – в лесах. Восстанавливают. Стены и башни Кремля тоже в лесах.

После Красной площади я совсем устал. Разум уже не воспринимал картинки из окна авто представительского класса, на котором меня решили покатать.

Ожил я, только когда Москва кончилась. Пошли деревья. Хотел открыть окно – подышать. Не удалось. Бронестекло. Бронеавто. И броневик сопровождения. И два грузовика с охраной. Только сейчас заметил. Надо же! Правда, как принц-саудит.

Обычный домик. Если ты не ветеран войны. Если воевал – заметишь замаскированные доты, стволы ЗиС-2 и, ирония – Т-34М в кустах под сетью. «Малыш».

Дача. Чья? Не моя, надеюсь.

Проводят мимо домика во внутренний дворик. Под зацветающей вишней, за столом – Сталин. Во френче и меховой жилетке. Усы, тигриные глаза – всё по канону. Я – не по канону.

Я вытянулся, стал докладывать. Он меня остановил, махнул рукой, типа – пустое, не заморачивайся. Показал на кресло-качалку за столом. Налил мне красного вина из глиняного кувшина.

– Голоден?

– Есть такое.

– Ешь. Пей. Насладись моментом покоя.

И это верно. Поел. Приготовлено вкусно. Вино отличное. Насыщенное, густое, с долгим послевкусием. Не крепкое, как доложил Бася. Насытившись, откинулся на спинку кресла, глубоко вздохнул. «Насладись моментом покоя». Моментом. Судьба!

– Тяжко? – спросил Сталин.

– Никто не обещал, что будет легко, – ответил я.

– Не жалеешь?

– Уже нет. Переболел. Перегорел.

– Ещё нет, – сказал Сталин, – ещё будешь вспоминать этот момент и говорить: «То были не проблемы. То была не усталость. Вот сейчас… Настоящий…»

Не ожидал услышать мат от Такого человека.

– Соглашусь. Вам – виднее.

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

– Здесь – это где, товарищ Сталин? – я поставил недопитое вино на стол.

– Именно здесь. Зачем я тебя вызвал? – смотрит в мои белые глаза пристальным, пронзительным взглядом.

– Сделать предложение, от которого я не смогу отказаться? – вздохнул я.

– Растёшь, – усмехнулся в усы Сталин. – Я знаком с этим выражением. И спрошу таким же, крылатым: каким будет твой единственно верный, положительный ответ?

– Отрицательным, товарищ Сталин!

Я встал перед ним вытянувшись, как на плацу.

– Сядь, что ты прыгаешь, – поморщился Сталин.

Я сел. Он помолчал, поковырял вилкой еду, долил вина, пригубил.

– Ты верно понял, о чём речь?

– О Кольце Всевластия.

Сталин покачал головой.

– Эти твои метафоры…

Но не поправил меня. Он стал ломать папиросы, набивать трубку, раскуривать. Смотрел на весь этот ритуал с интересом. Бася, как обычно, вел запись. Этот Железный Дровосек, оказывается, всё пишет. Надо как-нибудь перевести в плёнку, людям показать. Не, не этот момент. Это «секретно», «сжечь» и тому подобное.

– Второй раз тебя спрашиваю – ты хорошо подумал?

– Хорошо подумал.

– Мы тебе не оставим выбора.

– Вам не удастся припереть меня к стене. Семьёй и детьми вы шантажировать не станете, да и не сможете. У меня всегда будет выбор. Я всегда, в любой момент могу выбрать смерть.

– Даже так?

– Даже так, товарищ Сталин.

– Почему? Боишься? Что не справишься? Или что? Страха, лени, нерешительности за тобой не было замечено.