Виталий Храмов – Испытание временем (страница 60)
– Ты ещё здесь? – хором удивляются командиры.
– Уже нет, – вздыхаю я и плетусь умываться. Кому – война, а кому – бизнес. Но три ящика – слишком! Ладно, сторгуются на три ящиках за два дня. И два автомата сверху. Ха! Угадал! Но один МР-40. Вот ротный жучило! С разведчиков немцев, порезанных мной, уже взял же три автомата!
Понял, понял! Бреюсь и не лезу в чужой монастырь.
Побит хоббит. Или туда и обратно
Ползём. Я – первый. За мной – пятеро. У меня МР-40. Тот самый, что уплачен за мой лизинг. Тьфу, слово какое противное! Ползу споро, но змейкой. Прутики не втыкаю, Киркин говорит, чтобы не терять времени. Ползут по моей «колее». Без происшествий проходим мины. Доползаем до обломков здания. Принюхиваюсь – людей не чувствую. Опасность – чую. Людей – нет. Заглядываю – понятно. Торчит задник 203-мм «поросёнка». Поэтому людьми и не пахнет. Киркин психует. Ползу мимо уже мёртвого снаряда. Чтобы позлить разведчиков, плюю в снаряд. Вижу, как они задыхаются. Не ссы, пацаны! Если моя… мой копчик не дёргается от снаряда этого – вам тем более не надо нервничать.
Передовая пройдена. Уже не ползём – перебежками передвигаемся от тени до тени. Я первый. Веду группу, как тот самый проводник-сталкер в игре, ведёт людей через аномалии. Я веду не через аномалии, а через опасность. Чую её, как те самые «грави» и «электры».
Надо искать место для днёвки. Не занятое и не используемое противником днём, но укрытое. И это в разрушенном городе, куда утрамбовали 6-ю армию, покорительницу Парижа, зимой? Найди! Чтобы и тебя не нашли.
Нашёл. Использовал тот же «фокус», что и те самые сталкеры – они укрытия свои за аномалиями прятали, а я за бомбой. Смертоносный груз самолёта своим весом развалил дом, но не взорвался. Так и торчит стабилизатор из обломков брёвен. Дом был богатый. Два этажа: первый – кирпичный, второй – деревянный. Ещё и подвал, над которым и зависла бомба. Теперь стены первого этажа. А внутри сплошной завал из обломков крыши и второго этажа. Залез в подпол, разграбленный, кстати, судя по бардаку в подвале – не один я такой умный. Бомба висит, как люстра конструкции ежанутого скульптора. А, нет, их, ежанатиков, абстракционистами надо называть. Опасности не чую.
Выталкиваю себя наружу, говорю разведчикам:
– Так, мужики, надо следы наши любопытным немцам объяснить. Нужду справляйте на входе. И вонючую мину надо на проходе отложить. Немцы народ не любопытный, но дотошный. Обязательно следы проверят. Красим снег в жёлтый. Надписи не оставляем. Даже матерные.
– Ты уверен, что не рванёт?
– Не рванула же? Почему именно сейчас рванёт? Ты её не трогай. Она и не возбудится.
– Я и не собирался. А дозорного где оставим?
– Нигде. Все в подвал спускаемся. Там другого выхода всё одно нет. Если зажмут – не уйти. Рванём соседку и сразу в рай. На перегруппировку.
Киркин передёргивает плечами. Опять протискиваюсь в узкую щель проломленного пола в подвал. За мной бойцы. Сопят в темноте – не видят ничего. Я и то плохо вижу. Прохожу впритык к бомбе, собой перекрываю к ней дорогу, чтобы кто в темноте не «нашарил» её. Слушаю темноту. По чувству присутствия отсчитываю бойцов. Все, пятеро. Шестой!
– Стоять! – шепчу. – Всем мордой в пол! Быстро!
Передёргиваю затвор. Ещё пять щелчков. И ничего. Куда стрелять? Кто лишний?!
– Чё? – горячий шёпот Киркина.
– Вас было пятеро. Сейчас шесть. Один лишний.
Шорох в углу. Отодвигается мешковина, высовываются руки. Мычание.
– Выходи! – говорю в тот угол. – А то завалю!
А сам злой на себя! Ну почему я, спустившись в подвал, «сканировал» на опасность, не «отсканировав» на «присутствие»? Этот паренёк тут и был. От нас прятался. Ребёнок. Мальчик. Если судить по размерам, то дошкольник.
Вылезает. Одну руку упорно прячет.
– Что там у тебя? Показывай, – шепчу.
Удивлённо смотрит прямо на меня. Видит меня? Бывает! Не один я видящий, как кошка. Выпускает из руки топор. Боевитый паренёк.
– Мы – русские, – сообщаю ему.
Всхлипывает. Слёзы. Подхожу, обнимаю. Сначала упирается, но через несколько секунд прижимается, вдавливая всё своё тщедушное тельце в меня.
– Ты давно тут? – спрашиваю, поднимая его голову за подбородок.
Кивает.
– Родители где?
Вырывается, проходит два шага, показывает на взрыхлённую землю.
– Это твой дом? – доходит до меня.
Кивает.
– Блин, как же ты выживаешь тут? – не выдержал я, удивился в голос.
Парень весь сжался, как от испуга, юркой кошкой стал носиться по подвалу, мимо бойцов, с удивлёнными – невидящими глазами, законопачивая лаз входа, что я «вскрыл». Потом показал, что чиркает пальцами по кулаку. Даю ему коробок спичек. Он поджигает лампу-керосинку. Я сразу ослеп. После абсолютной темноты даже такой скудный свет – как ксеноновая лампа дальнего света. Проморгался.
– Ты что, немой? – спрашивает Киркин, протягивая парню плитку галеты.
Мальчишка молча хватает, жадно начинает есть. Проглотив галету, смотрит на нас, выжидая. Видя – продолжения – нет, опять ныряет в свой «шалаш», достаёт кусок запечённой глины, разламывает. Протягивает мне. Сдерживаю тошноту – парень запёк крысу. Выбиваю крысу из его рук, из кармана достаю пачку галет:
– Тебе не придётся это больше есть. Бери. Всё – твоё. Не спеши.
Смотрим, как он жадно ест.
– Зверёныш, – бросает один из бойцов. Шикаем на него.
Киркин показывает бойцу на кострище и сложенные дрова. Парень яро машет руками. Жестами объясняет. С трудом, но поняли – пока не светает и не начнётся пальба – огонь лучше не разводить. Дым. Запах дыма.
– Немцы сюда заходят?
Мотает головой. Показывает на бомбу.
– Ты родился немым?
Мотает головой.
– Когда онемел?
Показывает на бомбу. На холмик в углу. Разводит руками, показывает жестами, как падал дом, как он тащил родителей, плачет.
– Сколько тебе лет?
Показывает девять пальцев. А выглядит – на шесть-семь лет.
– В школе учился? Читать умеешь? – спрашивает Киркин.
Кивает.
– Это место знаешь?
Киркин разворачивает карту. Показывает. Парень долго смотрит, водит пальцем по полосам бывших улиц, шевеля губами, беззвучно читает, находит на карте свой дом, замирает. Потом тыкает в нужное место, кивает.
– Нам туда надо! Очень надо!
Мотает головой. Показывает, что там много немцев. Пулемёты.
– Нам всё одно надо, – отвечает Киркин, складывая и убирая карту.
А парень молодец. Карту «читает». Оказывается, это большое достоинство. Вот тебе и зверёныш! Маугли.
– Я буду звать тебя Маугли, – шепчу я запомнившуюся фразу из мультика. – Человеческий детёныш, Маугли.
Парень смотрит на меня выжидательно. Вздохнул, достал плитку трофейного шоколада, что мне перепала перед выходом от расщедрившегося ротного. Маугли шоколад взял. Но тянет автомат. Показывая: «мне, мне».
– По губе, – отвечаю ему. – С немцами воевать мы будем. Ты можешь помочь. Поможешь?
Кивает. Шоколад возвращает. Вот это да! Не любит? Быть такого не может!
Снаружи – взрыв. Вместо доброго утра! Как всегда на войне – день начался стрельбой. Значит, надо спать. У разведки всё наоборот. Когда все спят – мы работаем. Когда все воюют – мы спим. Но сначала пожрать. На слабом огне греем тушёнку. Заедаем с галетами. Маугли трескает за двоих. И всё равно смотрит на запечённую крысу. Чтобы соблазна не было – раздавливаю её ногой. Вздыхает с сожалением.
Засыпая, чувствую, как в кольцо моих рук ввинчивается тщедушное тельце. Вот, появился у меня питомец. Именно ко мне влез. Нас шестеро. Почему я-то? Теперь ещё и о нём заботиться. Мы в ответе за тех, кого приручили. Детёныш. Маугли. Обнимаю его в полудрёме, прижимаю к себе, как сына. Как же я соскучился! По своим, по родным!
Теперь поводырей у отряда двое – я и Маугли. Как волчонок, он чует опасность, чует людей. Даже раньше меня. Так же, как волчонок, нюхает воздух, прежде чем покинуть очередное укрытие и выбраться на открытое место.
Вот и нужный квадрат. Ближе не подойти. Жизнь у штаба не затихает и ночью. Патрули, дозоры, секреты. Маугли категорически отказывается вести дальше. Показывает на столбы виселиц, где уже висят замёрзшие тела. Вижу четыре таких места казни. И только одно тело в гимнастёрке и галифе, судорожно протянуло босые ноги. Остальные – гражданские. Одно тело в платье. На груди таблички.