Виталий Храмов – Испытание временем (страница 26)
– Почему? Прекрасное утро, хорошая погода, разговор с хорошими людьми, избавление от мучений, страданий и терзаний – как не радоваться? Сейчас бы – коньячку ноль-пять втянуть, да кофейку литрушечку – и я умер бы самым счастливым человеком. На родной земле. Под родным небом.
– Расстрелянный, как враг!
– Ну, согласен, – не всё идеально. Бывает и так, – согласился я и опять стал ковырять лопатой глинозём.
– Не повезло тебе. Особист последнее время сам не свой. Жена у него в госпитале. Была. Сгорела в самолёте. К нему летела, а их сбили. Умерла сегодня ночью.
– Бывает, – вздохнул я. Вспомнил лётчицу Василька – ангела во плоти. Я бы с ней покувыркался. Такое тело! Такие достоинства! На моих руках умерла. Бывает!
Громозека сидит на краю ямы, свесил ножки, болтает ими. Не боится испачкаться. К духу грязь не пристаёт. Спокоен, по сторонам смотрит.
Идёт командир авиаполка, ведёт расстрельную команду. Бойцы БАО. Увидел их, выбрался из ямы, отряхнул руки, штаны, снял исподнюю рубаху, сложил, положил на поставленные сапоги – зачем вещь дырявить? Постирают – выдадут кому-нибудь. Штаны снимать не стал. Стрёмно, стыдно.
Комполка строит людей, на меня не смотрит. И я не буду его смущать своими гляделками.
Я поднял глаза в небо. Очередной раз небо моего Аустерлица. Любимая, скоро увидимся!
– Осужденный! – обратился ко мне комполка. – Есть что сказать?
– Есть! Бейте врага, мужики! Вколачивайте его в землю! За всех нас, что уже не смогут! И ещё – не сдавайтесь в плен! Лучше – смерть! Поверьте, смерть лучше! Я готов! Давайте, гражданин начальник, командуйте! Не тяни!
– Взвод! Целься!
Я вытянулся как по стойке «смирно». Громозека встал рядом, по правую руку. Тоже на расстрел.
Пустота внутри. Спокойствие. Готов!
– Стой! Стой! Прекратить! – крик. Это особист бежит, шапкой машет.
– Ну, вот опять! – вздохнул я. – Говорил я: не тяни!
– Успеешь ещё на тот свет, – буркнул лётчик. – Вольно! Нахрен! Идите все по местам! Хватит на сегодня цирка. Заберите этого… осужденного.
Этап
Так и знал – замена на три месяца штрафной роты. Всего три! Приехал какой-то более звездатый начальник, разъ… отругал сумрачного особиста за своеволие, приговор утвердил, но заменил на штрафбат. Нет, всё оформлено было, как положено – трибунал, гособвинитель, адвокат. Но это всё формальности. Я их всегда опускаю. Зачем язык перетруждать несущественными деталями?
Сижу, жру, жду машину. Да-да, меня, как генерала, на машине повезут. Когда она будет. Машина. Громозека невозмутим.
– Ты знал?
– Откуда? Я – шизоидная проекция тебя. Я не могу знать того, чего не знаешь ты.
– Пошёл ты!
– Сам иди. Висельник.
– От трупака слышу.
Громозека опять пропал. Сидели вместе в чулане, вели душевные мысленные разговоры, а проснулся утром – нет его. Прямо тоскливо стало. И одиноко. Жалею, что в сердцах послал его. Кто ж знал, что он так буквально воспримет?
Машина пришла. Долго не отправляли. Никак не могли решить начальники – кто должен обеспечивать меня шинелью или ватником. Конвоиры с собой ничего не привезли, завхоз авиаполка – отказывался выдавать. Не вернут же, а он – подотчётный!
Сошлись на том, что вскрыли (!) опечатанный мешок с вещдоками – вещами, с которыми меня и приняли. И тут выяснилось, что нет виброклинка! Начал буянить. Верните! Он мне дорог как память! Драться начал, довольно успешно. Избить себя не давал, уворачивался, бил ногами – руки связаны. Пристрелить – не решились. Потребовали вернуть нож.
– И флягу!
– Не борзей! – осадил конвоир, разглядывая клинок. Попробовал остроту на ноготь, хмыкнул: – Сам делал?
– Трофей.
– Знатный трофей, – кивнул он, кинул клинок в ножны, нож в ножнах – в мешок, пнул меня в печень, пока я «зевал». – Чтобы не борзел!
Так и поехали. В кузове тряской полуторки без тента. Я – в немецкой шинели, снятой с трупа, конвоиры – в дублёнках и шапках-ушанках. На ходу, назло мне, жрали бутеры чёрного, как грядка воронежского чернозёма, хлеба с жёлтым салом. Чтобы злился. Обидел их – достал каждого по нескольку раз ногами.
Терпели, терпели – остановили машину, пропинали меня (в этот раз я не сопротивлялся – пусть случится неизбежное), только потом успокоились и даже бутером со шматом желтоватого сала угостили. Злые у нас люди, злопамятные, но отходчивые.
Ехали мы, ехали. На машине до станции, где произошла смена караула. Теперь свой мешок я сам и тащил. А так как он был вскрыт – всё в моём доступе. Раздолбаи! У меня же там оружие! Ну раздолбаи же!
Нож спрятал на теле, притянул повязками. Как знал! Как посадили в вагон – караул «провёл ревизию» мешка. А там и не было ничего – грязные, нестираные портянки, штаны и пиджак. Настолько было противно к ним прикасаться, что я мёрз, но не надевал эту срамоту вонючую. Как отмылся – так сразу нос стал воротить. Меня не обыскивали. Раздолбаи! Был бы врагом – уже были бы вы такие же горячие, как окружающий воздух.
Приехали. Смена караула. Затхлое, вонючее помещение, полное людей. Что-то типа КПЗ. Идёт активный бартер среди задержанных. Мне предложить нечего. А чтобы совсем поняли, что даже не собираюсь дарить – пришлось пощупать им лица каблуками. Не марать же о них руки? Хм-м, теперь надо ждать «тёмную».
Обошлось. Утром всех выгнали, короткая прогулка до полустанка, погрузка в вагон-теплушку.
Несколько дней мотания по железным дорогам туда-сюда. Кормили через раз. И уголь – ага, размечтался – дрова! – и то давали не чаще жратвы. А дуло отовсюду. По-зимнему совсем. Вот и было резко преодолено отвращение – надел вонючие тряпки поверх тех, что выдали в гостеприимном СИЗО авиаполка. Ничё, принюхался.
Выгрузили нас на полустанке в степи. Мама моя, не горюй – зима! Снег. Голая белая степь до горизонта. Кое-где проплешины без снега.
Согнали нас в колонну, погнали по грунтовке куда-то. Фронта даже не слышно. Вот тебе и штрафная рота! А как же самоубийственные атаки на пулемёты? Не по канону!
– А жрать когда? – проблеял голос из стада.
– Разговорчики! Запе-евай!
Идут молча. Нехорошо. Команда отдана – должна быть исполнена. Какой там лозунг всех ежанутых? «Кто, если не я»? Споём?
Во! Так веселее. Если я в огне не горю, в воде не тону, расстрелять не получается – повоюем! Мы ещё живы – бойся, враг!
Здравствуй, «Шурочка»!
А наш будущий командир «Шурочки» – штрафной роты – не самый колоритный персонаж. Мелкий живчик, весь на шарнирах, как заведённый. Как у куницы – мордочка остренькая, глазки шустрые, внимательные. Губы сжаты плотно – жестокий. На воротнике, что виден через расстёгнутую выбеленную дублёнку – капитанская геометрия. Кадровый. А в кино – штрафниками командовал такой же осужденный. Забыл фамилию актёра. Что-то с серебром связанное.
По бокам от этого живчика – два мордоворота с сержантскими «пилами». Под два метра, пузатые тела, как бочки, натянули коричневую кожу дублёнок. Пудовые кулаки покраснели на ветру. Весомые демотиваторы.
– Катях.
– Что? – не понял я.
– Прозвище капитана.
– А-а! Бывает, – пожал я плечами. А вам какого надо? Белого и пушистого? К штрафникам-смертникам?
Ротный подходил к каждому осужденному в пополнение его ШР, особист – зачитывал статью, пояснял. Если были вопросы, ротный спрашивал скрипучим голосом. Если ответ не устраивал – один из мордоворотов бил пудовым кулаком. Ни один не устоял на ногах после такого удара.
Моя очередь. Глаза «куницы» изучают моё опухшее, обросшее седой щетиной, обветренное лицо.
– Воинская специальность?
– Пулемётчик.
– Как попал в плен?
– Стреляли – очнулся – плен.
– Как тут оказался?