Виталий Храмов – Испытание вечностью (страница 18)

– Я никуда не пойду. Я увольняюсь! Слышите, вы! Мне всё равно, что хотите, делайте – я уволилась!

– Нет, ты пойдёшь. Ты доложишь. Твоим кураторам интересно, что тут происходило. И не кричи. Все их жучки – погорели. Ещё вчера вечером, когда я первый раз вошёл в квартиру.

– И ты молчал? Почему не сказал?

– И лишить себя удовольствия наблюдать твои актёрские таланты?

– Ах ты, козёл!

Одеяло полетело в сторону, девушка, обернувшаяся дикой рысью, кинулась на Мишу. Ха, напугала Маугли – рысью! Мы тигров ломали! Их борьба закончилась очередным утверждением, что они – одно целое. Очередным слиянием двух половинок в один сплетённый клубок. Ещё штаны – в минус!

– Время, – сказал Миша с сожалением в голосе, когда всё закончилось. – Скоро обслуга придёт.

– Надо прибраться, – подскочила Маша. – Неудобно.

– Это мило, конечно. Трогательно. Прибраться перед приходом уборщицы! Но головы не забивай. И улики не трогай. Горничная – старший сержант госбезопасности. Не мешай её работе.

Маша села подавленная.

– Что, все – служат?

– Это особый дом. Тут живут не простые люди. Сплошь – генералы. Маршалы, генеральные конструкторы, начальники флагманов промышленности. Самые-самые. Поэтому ваша легенда с подружкой – халтура. Чужие тут не ходят, милая моя. Только свои.

– Как так жить? Когда всё – на виду?

– Привыкай. Привыкнешь. Я же тебе говорил, твоя жизнь изменилась навсегда. Милая, очнись, вставай, поищи себе что-нибудь одеться. Неважно что. Нужное – купим.

– А деньги? У меня не на что покупать. Всё отдала за платье. Вот это платье!

– А что – деньги? Забудь! Для тебя теперь деньги не будут ничего значить. Должна привыкнуть, что деньги ничего не значат, или они тебя – сожрут.

– Кто?

– Деньги. Когда их столько, сколько будет в твоём ведении – они могут погубить. Надо привыкнуть к ним относиться – равнодушно. Деньги – ничто. Есть вещи более ценные, более значимые. Когда денег будет столько, что тебе их не потратить, начинаешь ценить то, что невозможно купить. И что не продаётся.

– И что это?

– Банальности: любовь, семья, родители, дружба, Родина, Земля, долг, совесть, честь. Давай помогу. Примеряй эти штаны. Вот. А эту майку?

– Как? Прямо так?

– Такую грудь – можно и так. Позже купим. Да хрен мы что нормального купим тут! Ладно, в Гвардейске купим. Или закажем. Прямо по тебе сошьют. Вот эту ветровочку прикинь.

– Броская.

– А ты какая? Блин, никаких туфель нет. Ладно, меряй бегунки. Ах, Ленка, немытые швырнула в шкаф! Матери вломлю! А она – ей вломит! Неряха! Носки, носки! Да, годится. Велико не мало. А штаны теперь не идут. На вот эти вот штаны. Наши заклятые друзья их называют «джинсы». Мерзкое слово какое-то. Вот, годится! Иди, сообрази что пожевать, типа бутербродов, я на вахту звякну. Смотри, малыш, полный бардак, а мундир мой – как пальцем не тронутый!

– Ух ты! Золотая Звезда! Настоящая?

– Нет, конечно! Муляж. Копия. Тоже золотая, но копия. Настоящая – в музее Гвардейска. Будет, когда мама доедет.

– За Сталинград? Как? Тебе сколько лет?

– Скоро кино выйдет. Вместе сходим, увидишь – как. Михалыч? Здравствуй, дорогой! – Миша уже кричал в трубку – Михалыч оглох на одно ухо после ранения. Потом Маугли накрыл микрофон рукой, обратился к девушке: – Маша, пожевать бы!

– Солдафон! Держиморда! Всё, закончилась романтика? Женщина, на кухню, к плите! Знай своё место?

– Ага, прошла любовь, завяли помидоры. Маш, отстань! Михалыч, как тебе новый протез? Этот – не трёт? Отлично! А вот это не твоё дело! И им передай – сама она всё доложит. Да-да, в письменной форме. В трёх экземплярах. А как там моя ласточка? Не конфисковали? Или мне мотор в ведомстве заказывать? На месте – это хорошо. Не, не надо. Сам ещё не разучился ходить. Сам и прогрею. Да вашим механикам такую тонкую технику разве можно доверять? Им бы всё мотор «Тарана» на морозе перебирать. А это не танк! Это песня! Влюбишься – тоже разговоришься! Сочувствую! Бывает так, что не судьба. А у меня вот – судьба! Ща-аз! Я её теперь никому не отдам! Моя она! Сами виноваты! Я, гля, Маугли. Мне палец в рот не клади – по локоть отхреначу! Давай, Михалыч, не кашляй!

Часть 2

Валькирия

Девушка стояла на кухне не дыша. Слёзы катились по её щекам. Она не могла поверить своему счастью. Война, голод, холод, детский дом, спецшкола, где с ними обращались как с собаками, дрессируя, спецкурсы, где дрессура вышла на новый виток. Первое же задание – и вот весь мир с ног на голову. Герой Союза, сын легендарного Медведя и не менее легендарной Медведицы, тайны и загадки с грифом «гостайна», предметы из сказки, или со страниц фантастики с лапой медведя на переплёте, огромная квартира, шикарная мебель и вещи, просто разбросанные по полу, продукты, которые надо нюхать, чтобы понять – что это? Холодильник выше человека ростом, терминал Сети, куда доступ есть только избранным – валяется на полу разбитый. С потолка свешивается экран кинотеатра – кино – прямо дома?

И она – в центре всего этого?! Это про неё этот сказочный герой, мужчина мечты и девичьих грёз, говорит «судьба», «никому не отдам, моя она»?! Про неё? Он красивый, стройный, весь мускулистый, правда весь в шрамах, но он же егерь! Умный, образованный, воспитанный и тактичный. Солдафон. А ещё он – галантный. Настоящий рыцарь. Раздел её, беспомощную, вымыл, в постель уложил. И не покусился на её девичью честь. Потому что сам – честь. Она сама фактически изнасиловала его, боясь упустить, боясь, что он – встанет и уйдёт. И она больше никогда его не увидит. Никогда! «Хоть пять минут, но мой!» – думала она. Потому – провоцировала, видела его глаза. А оказалось, он играл с ней, как кот с мышкой. Пусть! Зато у неё есть чувство, которого не было никогда – каменной стены за спиной. Надёжной опоры, заботы.

Бутерброды? Сей же миг, любимый! Не то что бутерброды! Ноги буду мыть и воду эту пить, как говорила её бабушка. Только теперь она поняла, что значат слова эти. И нет никакой брезгливости! Какая брезгливость! Какой он милый, такой мягкий с ней, такой нежный, будто она – ваза венского хрусталя, а не закалённый кинжал дамасской стали. И это – очень приятно. Она опять захотела его. Ощутить его в себе!

«Мама, он свёл меня с ума!»

– Малыш, время! – стальная рука бережно охватила талию Маши. – Жевнём и едем! Тебе понравится ласточка.

– Кто это – ласточка?

– Ревнуешь? – спросил Миша набитым ртом.

Маша кивнула, но ощущала, что будь даже ласточка женой Миши, она смирится. Лишь бы он хоть иногда был с ней. Был её. Хоть иногда чувствовать себя его женщиной. Теперь Маша поняла, как живут женщины Востока в гаремах.

– Ласточка не «кто», а «что». Это машина. Автомобиль. Закину тебя, куда тебе надо, съезжу по делам. А когда освободишься – заберу. Да, документы вечером захвати. Билеты брать. Батиного самолёта мы теперь не увидим, как своих ушей, так что поездом поедем.

– Куда? Куда поедем поездом?

– Ты меня не слушаешь? Домой. В Гвардейск. С мамой тебя познакомлю. Свадьбу сыграем. Всем городом.

– В Гвардейск? – голос девушки был полон неверия.

– Ага. Надо успеть, пока отпуск не кончился. Куда зашлют, не знаю. Ни минуты без тебя не хочу, – Миша впился в Машу поцелуем, потащил её из квартиры. Маша потерянно улыбалась.

Миша был одет в том же стиле, что и Маша – эти мягкие лёгкие ботинки, прямые штаны с накладными карманами, усиленными медными клёпками, и прошитые усиленными швами, как спецовка, этот тянущийся трикотажный тонкий свитер без ворота и без рукавов, без пуговиц, с бестолковой надписью: «Здесь вам не тут!», и ветровка со множеством карманов, тоже пробитых клёпками, и так же крепко простроченная. На голову Миша ничего не надел.

Лифт ехал где-то наверху. Они не стали ждать – легко бежал ось ведь по лестнице! Маше казалось, что она сейчас взлетит. Как в пьесе Островского.

– Это – машина? – удивилась Маша.

– Нет, малыш! Это трактор. Гусеничный. Машина, конечно! Ничего, скоро все машины мира перейдут на подобный вид кузовов. Садись, – Миша открыл перед ней толстенную дверь.

– Какое сиденье необычное. Как непривычно. Обволакивает. Так и ездить – полулёжа?

– Привыкнешь. На этих лавках, что сейчас, уже не сможешь, – улыбался Миша, запустил двигатель, что заурчал мощно, но тихо.

Потом Миша что-то нажал, что-то подкрутил. Вокруг появилась музыка. Маша закрутила головой. Музыка лилась из круглых решёток в дверях. Миша улыбался, с хитрецой смотря на неё.

– Хорошая музыка, – сказала ему девушка.

– Энио Мариконе. Мне нравится. А ещё больше нравится вот это. «Энигма».

Миша что-то нажал, хрустнуло, щелкнуло, из радиолы выскочила прямоугольная коробочка с зубчатыми отверстиями. Миша вставил в отверстие радиолы другую коробочку. Полилась другая музыка. Очень непривычная, очень насыщенная, но мелодичная. Пели не по-русски. Латынь? Это кто поёт на латыни? Английский. Только несколько слов на латыни.

– Поехали!

Машина тронулась тихо и плавно. Быстро набирая скорость. Миша решил поразить девушку ещё сильнее, закладывал резкие виражи на поворотах, входя в них на чрезмерной скорости, по прямой летал с невероятными, самолётными скоростями – за 100 км/ч. Маша сдерживалась, как могла, чтобы не показать, как ей страшно. Особенно – видеть всё это в больших изогнутых стёклах, так разительно отличающихся от маленьких плоских стёкол других автомобилей. Такая обзорность – так страшно! Вот тогда она и поняла, почему кресло в машине так обволакивало – поддерживало Машу при безумных выкрутасах Миши. Наконец, Маша сдалась: