Виталий Храмов – Испытание сталью (страница 50)

– Попробуй. Тебе-то хорошо – ты уже никакой нужды не испытываешь. А я вот мёрзну, болею, голодаю, недосыпаю. И вообще, работа военнопленного – сплошной стресс! И молока за вредность не выдают.

И мы рассмеялись. А когда увидели лица моих спутников, ржали ещё хлеще! Хотя их понять можно – человек, который внаглую узурпировал власть в отряде, смотрит в никуда, разговаривает сам с собой, ржёт без причины. Явно тронулся по фазе! Прямо за будущее страшно.

– В голове моей опилки – не беда! Да, да, да! Но кричалки и вопилки сочиняю я неплохо, иногда. Да!

Прямо и настроение от этой песенки из детства стало повышаться:

– Хорошо живет на свете Винни Пух! Оттого поёт он эти песни вслух. И не важно, чем он занят, если он худеть не станет. А ведь он х…ть не станет! Никогда! Да!

– Посёлок был покинут в спешке. Население оставляло на местах всё. Вообще всё.

– Странно.

– То-то и оно. Немцы всех выгоняли с нашего пути? Так я подумал, но, блин, на кой ляд такие сложности?

– Вообще всех? Вообще никого не видели?

– То-то и оно. Страшно даже было. Печи тёплые, постели – расправлены, в умывальниках – вода. Припасы – в ангарах и погребах. Не велики, конечно, но были! И ни одной живой души! Как все разом испарились в мире, только мы одни и остались. От одной мысли такой озноб колотил. Чертовщина прямо мерещиться начала.

Особист покачал головой, вздохнул, потёр глаза, с горестью посмотрел на пустую кружку, чай в которой иссяк уже час назад, и встал:

– Караул! Отведите арестованного на гауптвахту. Завтра продолжим выслушивать похождения бравого солдата Швейка.

Не верит. Это я тебе ещё не всё рассказываю. На самом деле было ещё сложнее всё.

– Сколько нам ещё идти? – спросил я Пяткина.

Сфинкс показывает мне ряд символов. Они мне ничего не говорят. Правильно – нашей системы счисления он не знает, да и цифр-букв – тоже. А я не знаю – его.

Пришелец, кули! С самого Сатурна. Или Марса. И не зелёный. Такой же человек, как и все. Уж если бы была разница в физиологии, в лагерном лазарете бы заметили. Не совсем же они тормоза? Пусть и не сильно квалифицированный медперсонал был, но всё же заметили бы отличия, если бы они были. Два сердца, например. Или кровь – синяя, как у медуз. А так – тишина. Значит, хомо, тот, что сапиенс. Что от обезьяны с Божьей помощью. Ха-ха! У них, на Сатурне, тоже были обезьяны, тоже друг друга палками по головам колотили, чтобы поумнеть и резко изменить генетический код.

А может, не пришелец, а попаданец? И не из космоса, а из будущего? Или очень старательно забытого прошлого. Тоже можно допустить. И не космолёт там, а ДэЛориан. Тот, что машина времени. А этот – Марти Макфлай. Тот тоже угодил к ковбоям и индейцам, как колбаса в рукомойник. И оделся в соответствующий эпохе костюм, а случился форсмажор – и вот он беспомощный лежит перед бежавшими военнопленными в лесу в окружении врагов. Бывает!

Довожу его до машины времени, и он меня подбрасывает до 2010 года. Или хоть до 2000-го. Иех-х-ха! Мечты, мечты, где ваша сладость? Ладно, будет надеждой номер раз.

Символы в рамке, удерживаемой сфинксом, меняются, но мне они – филькина грамота. Из каких ты времён, если ни кириллицы, ни латиницы, ни арабских цифр ты не знаешь?

– Ладно, давай иначе. Ты же понимаешь, о чём я говорю? Понимаешь. Прикинь, сколько нам дней ещё идти, если будем двигаться с той же неспешностью? Один, два, больше?

При этом я оттопыривал пальцы.

Сфинкс показал мне палец, потом палец раздвоимся. Я подождал ещё немного. Нет, больше пальцы не почковались. Понятно – два дня. Уже хлеб. А то у меня рука чернеть начала. А вонять – и того раньше.

Шорох.

– Что там, Громозека?

– Крыса.

– Человекоподобная?

– Угум!

– Ясно. Проследи, как он сообщения хозяевам передаёт.

– Угум.

А потом посмотрел в глаза Пяткину:

– А твой аппарат им не достанется?

Угол рта, что ещё слушался его воли, пополз в усмешке. Страшная гримаса. Блин, лучше смерть, чем вот так, поленом! А сфинкс показал мне, как семечка превращается в гриб.

– Это основной вариант?

Глазами право-лево.

– Резервный?

Молчит.

– Запасной? Последний?

Моргает. Не всё он понимает, что я говорю.

Понятно, есть у аппарата режим самоликвидации. И судя по рисунку гриба – он схож по мощности с ядерным взрывом.

Испугался ли я? С чего вдруг? Страшный конец всяко лучше бесконечного страха. Так что пусть Крыс стучит. Немцев прихватим с собой в Царство Вечной Охоты. И чем больше, тем лучше. Пусть кучкуются. Накроет побольше.

Покер по-эсэсовски

Ночью меня разбудил Громозека.

– Ты чё, душара?

– Слышишь? Узнаёшь?

Стук. Дерево о дерево. Мелодия складывается. И даже знакомая. Хорошо живет на свете Винни Пух? Плохо. Потому и не поёт он вслух. Вилли. Только он может знать этот мотив. Остальные – или наши, или эти двое «агентов».

– Зовёт.

– Сам уже понял. На хрена?

– Пришло время договариваться? Они получили письма твоих пятконосцев.

– Да это понятно и ежу. Идти?

– Решай сам.

– Влом мне тащиться. Пригрелся. И любопытно. Пойду. Терять мне всё одно – нечего.

– Ну, здравствуй, Вилли? Как твоё драгоценное здоровье?

– Вашими молитвами, Виктор Иванович.

– По-русски ты стал шпрехать лучше. И акцент стал мягче.

– Интенсивная практика.

– Понятно. Работа. Ты меня не послушал и остался на службе. Даже в карьере продвинулся. С «Аненербэ» связался, да не ночью оно будет помянуто.

– У меня не было выбора.

– Выбор есть всегда.

– Не всегда он приемлем. Я – один, Виктор Иванович, выходите.

– Я знаю, что ты один. Ближайший из твоих солдат – в семидесяти метрах. Делает вид, что не спит. И пистолетик-то отбрось в сторонку. А за тушёнку – благодарствую.

Говоря, я шёл к нему навстречу. Вилли улыбнулся, поставил сидор на землю, пистолет достал из-за пояса сзади, уронил. А я чё? Я – ни чё! Это Громозека у меня глазастый.

– Не перестаёте вы меня удивлять, Виктор Иванович.

– Тем и жив. Пока. Зачем звал, немец?

– Вот за этим и звал. Требование у меня…

– Требование? – рассмеялся я. – Засунь себе его, знаешь куда?