Виталий Храмов – Испытание сталью (страница 44)
– Ну, не только. Ты же мой глюк, значит, должен помнить, как немцы поступали с теми, кто не хотел или не мог идти.
– Есть такое. Решали быстро и просто. По-немецки, рационально – в расход.
– А этот особенный? А почему?
– Точно! А ещё этот мутный «Тагил» нарисовался.
– Должны быть ещё. Тут, по ходу, опять театрализированная постанова намечается со мной в главной роли. Будем посмотреть.
– Командир, как ты допетрил до этого?
– У меня хорошие учителя были. Привет им передай.
– Кому? – не понял или сделал вид, что не понял, Громозека,
– Кремню, Кельшу.
– Кельшу не получится. Жив он.
– И то – радость! Какую постанову они разыграли со мной. Блин, одного не пойму – зачем было организовывать такой Голливуд ради какого-то контуженого?
– А разве Кремень ошибся? Он никогда не ошибался.
– Никогда. А его гибель?
– А ты разве не знаешь, смерть – это не конец.
– Знаю, – вздохнул я.
– Просто иногда наиболее отличившихся отзывают на повышение досрочно. Так что и ему я не могу привета передать. Он – далеко.
Громозека вздохнул, отвернулся, просипел:
– А я застрял здесь!
– Сам виноват!
Зная, как больно ударят мои слова, всё же сказал их. Потому, что зол был на него. Смертельно обижен. Убил бы. Громозека повернулся ко мне спиной, показывая развороченные раны, демонстрируя этим, что убить его не получится – уже не получится.
– Пошёл ты! – рыкнул Громозека.
– Сам пошёл, глюк позорный!
Громозека и правда растворился в воздухе, как дым от сигареты. Гля! Как же хочется курить!
Теперь у меня уже трое «опекунов». К Петру-Тагилу присоединился крысоподобный мерзкий типчик, про которых у нас говорили – чмо. И молодой вихрастый улыбчивый парень. Он сразу сообщил, что он тут проездом, что плен – не надолго. Он многое о себе успел растрепать. Потому что трещал без умолку. За что и стал называться Авторадио.
Якобы он из казаков, в армии не был. Загребли немцы его «заодно». «Случайно». Как призывного по возрасту. Но цитирую: «Немцы – цивилизованный народ, разберутся». Тут я ухмыльнулся. Да и Пётр – тоже.
У парня, правда, был ещё один выход – я слышал, что немцы из изменников-казаков формировали целые дивизии. И использовали их по прямому назначению – как мясо. Но, я не собирался ему помогать скользить по этой наклонной.
А Крыс молчал. Просто тёрся рядом. Шестерил. И всё – молча. Блин, но морда у него – так и хочется пнуть!
За время пути было две попытки побега. Одна – совсем неудачная, всех поделили на ноль прямо у нас на виду. Вторая – с неизвестной концовкой. Десяток тел остывали у дороги, десятка полтора убегали зарослями от ловчей команды с двумя собаками.
Футушок
Лагерь был прямо санаторием! У каждого отряда – отдельный блок. На двух человек – одна шконка. Лазарет, где мясниками работал пленный медперсонал. «Отдыхающих» лечили профилактическим трудом на станции и путях-дорогах, как железных, так и обычных. Отсюда такая забота о пленных. Кто ходил на «работы», там, на месте, получали дополнительное питание.
Моей рукой занялись. Оказалось, всё плохо. И «лепила» не понимал, почему я ещё жив – началась гангрена. Бывает! Я тогда, год назад, тоже с гниющей раной на груди геройствовал. Почему-то кровь моя не заражалась. А должна была. Меня только тошнило, лихорадило и глючило. А должно было убить.
Как тяжелого больного, меня поместили в этот лазарет.
Лазарет – такой же барак, но белённый извёсткой. Чтобы наши не бомбили, на крыше был нарисован большой крест.
И не бомбили. Станцию – бомбили, а лагерь – нет. Все думают, что из-за креста. Ща-аз-з! Какой смысл тратить на вас и так невеликий запас бомб? Сами передохнем. А станция – другое дело. Там антрацит грузился круглосуточно. А антрацит – такая штука, без которой воевать тяжело. Не выплавить железа без коксующегося угля. Вот и работали тысячи бесплатных рабочих на обслуживании этого процесса. Грузить, ремонтировать путь, разгребать завалы. Много где нужны руки, готовые за скудную пайку горы свернуть.
Насколько я помню, где-то в этих краях хулиганили подростки «Молодой гвардии». Если это не выдумка пропагандистов. Потому на них никакой надежды. И партизанить тут сложно. Нет тут бескрайних и глухих лесов. Негде тут затеряться, отсидеться, переждать ярость немцев. А городское сопротивление подпольщиков… Это как воспетое легендами французское Сопротивление – оно есть, о нём все знают, но особого дискомфорта от него немцы не испытывали. Не больше, чем от блох, что терроризировали всех на этой войне. Профилактические зачистки на время снимали противный зуд.
Так что я не рассчитывал на помощь со стороны. И сам мало что мог. Хотелось бы позеленеть, стать Халком и разнести всё вдребезги и пополам, но…
Случайно, ага, верю-верю, случайно, меня определили в лазарет рядом с этим полупаралитиком с пятками младенца.
–
И чем так заинтересовал этот типчик немцев? А особенно Вилли и его новых друзей из этой спецслужбы, что занималась всяким оккультизмом? Кто он, ангел? Демон?
На лицо – типичный русак. Ну, черты лица правильнее, чем положено. Аристократичнее, что ли? Можно сказать, что симпатичный. Волосы – светлые, прямые, глаза – голубые. Шрамов – нет. Только на шее – повязка. Вот как его парализовало! Как не умер? Работает только правая рука и правая нога. Сидеть не может. Как и говорить. Одет так же, как и мы все, – кое во что.
Врач качает головой на призывный взгляд немцев в чёрной форме.
Замечаю неосторожный взгляд на меня, тут же отводит глаза. Ага, я в их раскладе! Осталось понять, что за расклад и почему я в нём? Хотя, почему – ясно. Вилли. Он меня всё же узнал, сука! Но в каком качестве узнал? Как того недобитого, что тащил попаданца по болотам? Как Медведя? Или как попаданца? А что? Я «за базаром не слежу». Часто пробалтываюсь. Умный сложит два и два.
– А может, его интересует именно твоё умение сопровождать ценные грузы? – сказал Громозека.
Вот он! Появился, глюк настырный! Сидит рядом, в носу ковыряет, ножками в блестящих хромовых сапогах покачивает.
– Ты на что намекаешь?
– Ну, он же видел, что ты вёл необычного человека. Может, хочет, чтобы ты и этого куда отвёл.