Виталий Храмов – Испытание сталью (страница 28)

С безопасного расстояния обернулся, снял каску, склонил голову, перекрестился. Минус один.

Второй самоход нашли на берегу. Тоже битый, но боеспособный, на ходу. И пустой. Экипажи обеих машин были тут. Половина завёрнута в брезент. А погиб тот экипаж, где командир был с испорченным скальпом.

Не слёг он в госпиталь. Не дожил. Они отбивали танковую контратаку врага. Самоход вспыхнул, как спичка. Горящие люди вываливались из него и бежали живыми факелами. Голоса ребят, что видели это, постоянно срывались.

У меня и самого ком в горле мешал говорить. Горящие люди – это личное, особо проникающее. Зелёная клеёнка, холодный мертвый свет, родные ступни! А-а-а-а!

Но надо! Надо взять себя в руки. Я – не Витя Данилов, я – комбриг Медведь! У меня ответственность дело! Надо, Витя, надо! Надо, что-то надо сказать. Я же командир, твою-то дивизию!

– Егеря не погибают! Они отступают в ад на перегруппировку!

Глупость. Пафосная, ненужная, неуместная глупость, но именно это я и сказал.

Отвернул брезент, посмотрел на обуглившихся ребят. Опять перед глазами вспыхнула картинка: морг, зелёная клеёнка, босые, родные, холодные ноги. Хорошо, я в тёмных очках, что скрывают глаза!

Провал. Следующее, что помню, да и то как-то фрагментарно – стою по колено в реке, жду лодку. Ни на кого не могу смотреть. Наверное, понимали, не беспокоили.

Первые. А сколько их ещё сегодня будет? А завтра? Как мне их завтра посылать в бой, если я их вижу такими чёрными, с полопавшейся кожей, оскаленных, с пустыми глазницами? Как найти в себе силы? И не очерстветь душой и сердцем при этом? Как? Не думать о них как о людях? Считать их штуками, как патроны? Так советовал один персонаж-мудак в «Горячем снеге»?

Причалила лодка. Именно за нами. Сел на носу, всю переправу смотрел невидящим взглядом в воду. Громозека пытался что-то сказать, был грубо послан.

Знаю! Всё знаю! И что скажешь, и что подумаешь, но – не надо! Не надо слов! Мало всё это знать! Надо что-то сделать со своим сердцем, душой, головой и совестью! Надо найти в себе силы жить дальше, воевать, делать то, что должен. И не стать тем чурбаном, что людей штуками считает. Остаться человеком. С живой душой.

Лодка ткнулась в камыши, выпрыгнул первым. По пояс в воду. Пох! Попёр буром, грудью раздвигая камыш.

Берег весь был перепахан воронками. Оказалось, мои миномётные самоходы выходили прямо к воде, отстреливались, отползали, а враг ещё долго лупил по этому месту. Побежали, а то – ещё залп кинет? Глупо сложиться не хотелось.

«Калькулятор» в моей голове вякнуть пытался – а как немец вычислил мои миномёты, ведь накрыл же их позиции? Но тоже матёрно был послан по аморальному маршруту, чтоб не закатывал арбузы шире головы.

Переправа гудела и бурлила в километре севернее. На любой мало-мальски возвышенной кочке стояли зенитки, жадно тянущие свои хоботы в облака, где мошками купались несколько силуэтиков стальных птиц. Всё было вдоль и поперёк изрыто узкими окопами – укрытия от обстрелов и бомбёжек. Кое-где валялись обёртки от индпакетов и обрывки бинтов – не всем повезло укрыться безнаказанно.

Вышли к оврагу, который был весь вытоптан людьми. И сейчас он был полон. Тут накапливались роты до переправы. Обошли овраг.

Вышли на дорогу, пошли по пыльной обочине, глотая густо поднятый техникой и тысячами ног чернозём, перемолотый в пыль. Тут нас и нашёл водила моего ГАЗика. Он нас быстро примчал до штаба.

Едва попав в расположение, пришёл в дикую ярость – успели накатать и натоптать множество дорог и тропинок, люди и транспорт в совершеннейшем беспорядке размещены, как придётся. Раздраконили на свежие дрожжи! Разорался, как паровоз перед переездом. Как не на фронте, а в тылу! Тут ещё и Брасень попал под горячую руку – сунулся ко мне, чтобы я куда-то позвонил, а то ему опять чего-то не дали, но получил по шее, ещё и пинка под зад. Забегали с охапками веток, стали натягивать масксети. А самим догадаться не судьба? Тут весь извёлся, как их потерять не можется, а им самим собственная жизнь не дорога. Значит, я заставлю её, жизнь, поберечь! Кулаками желание поберечься вобью! И мой рассудок сберечь заодно.

Подойдя к штабной палатке, вообще пришёл в неописуемый «восторг»! Палатка! В зоне досягаемости батарей противника! Гля! И чему я их учил!

– Сугроб! Гля! Иди сюда, пёсий потрох! Ко мне, гля!

– Иваныч, ты чё? Комфронта же!

– Ты ещё и генералов угробить решил? – взревел я.

И ударил его, со всей своей возможной дурью и злостью, в грудь. И ещё не известно, чем бы это закончилось для моего же начштаба, да и для меня потом, но удар мой успел сбить Громозека, начштаба получил только по касательной. Зато я накинулся на Громозеку. Несколько минут мы, молча, пыхтя только, вели схватку. Я наносил удары, Громозека их, молча и очень эффективно, парировал или уклонялся.

– Генерал ждёт, – напомнил он мне. Как будто мы не дрались, а в подкидного играли.

Я перестал пытаться пробить его оборону, тяжело вздохнул, выдохнул.

– Полегчало? – спросил Громозека.

Я кивнул. И верно, мир перестал «мерцать» сумраком.

– Обращайся.

Я ухмыльнулся, два раза хлопнул по своим бокам, выбивая из одежды пыль, и шагнул за полог палатки.

Война – путь обмана

Встав перед генералами, представился, извинился.

– Пришёл в себя? – с недовольной усмешкой спросил Николай Федорович. Он был зол. Но старался этого не показать.

– Да, спасибо.

– Постарайся впредь воспитывать своих подчинённых не в присутствии вышестоящих командиров. Это некультурно.

– Виноват, исправлюсь.

– Надеюсь.

И как начал меня распекать! За то, что я не сидел здесь, в лесу, пеньком, а переправился на ту сторону. Да ещё и в бою лично учувствовал! Я слушал, слушал, а потом не выдержал, глухо, как-то рокочуще, от всё ещё не отпустившего меня гнева, задавленного, но не исчезнувшего, начал говорить:

– При всём уважении, товарищ генерал, вынужден напомнить вам, что я вам придан только на время проведения операции. И подчиняюсь вам только локально. Приказы ваши выполнять обязан, но прорабатывать меня, а тем более перевоспитывать – не позволю!

Генералы штаба фронта опешили, Ватутин побагровел, карандаш в его руках хрустнул, разлетаясь на части. Он вскочил, но я смотрел ему прямо в глаза. Мы некоторое время пободались взглядами, потом генерал махнул рукой, сел обратно:

– Ладно, проехали. Рассказывай, как там идёт наступление?

Я молча, сжимая кулаки, смотрел в переносицу генерала. Ну, скажите, это – нормально? То, как я себя сейчас повёл – нормально? Это – адекватное поведение? Меня пора в психушку и лечить, лечить, лечить! Или отдать «тройке» трибунала – те быстро «вылечивают». Проснувшаяся «холодная», расчётливая часть моего сознания – «калькулятор» – уже издевалась надо мной, мстя за проложенный мною для него в прошлый раз аморальный маршрут.

Смотрел на генерала и не мог понять: чего он хочет? Что он хочет услышать? Что ему сказать? А-а, была – не была! Хуже уже не будет:

– Плохо.

– Даже так? А мне докладывают об успехе. Враг разбит и повсеместно отступает.

– Организованно. На заранее подготовленные позиции. Подкрепления ему подходят, батареи развернуты, площади пристреляны. Резервы не «засвечены». И авиацию он ещё не применял.

Я глубоко вздохнул. Я, «калькулятором», понимал, как это выглядело с их стороны. Особенно на фоне моей истерики по дороге сюда и выпендрёжа только что. А выглядело это трусостью, паникёрством и пораженчеством. Лечить! Лечить! А воевать кому, пока я буду «отдыхать»?

Но раз уж начал «паникёрствовать», то продолжил:

– Танковым экипажам не хватает выучки – едут в бой, как паровозы на рельсах – только прямо! Не используют рельеф. Не видят ничего ни впереди, ни вокруг. Ни своих, ни врагов. Стреляют до последнего – не маневрируют. Взаимодействия танков и пехоты тоже не увидел. И пехота в бой бежит стадом баранов. В обороне – огонь по противнику из стрелкового оружия не ведут, ждут, когда пушки и пулемёты всю работу сделают. Стойкости нет – бегут на противника, потом от противника, потом опять на противника. Как танки кончатся, так и наступление закончится. Не вышло прорваться. Может, мне бригаду ввести в бой?

Генералы переглянулись. Ватутин спросил:

– Думаешь, у тебя лучше получится?

– Надеюсь.

Он постучал новым карандашом, что взял взамен сломанного, по карте, потом им же поднял козырёк фуражки.

– Так ты думаешь, не выйдет прорваться?

– Нас ждали. Именно тут ждали. Потому и авиацию не применяют. Заманивают. Пока всё идёт по их плану – мы втянулись в узилище, где у нас нет свободы манёвра, мы как на ладони, нас начинают перемалывать. Им надо перемножить на ноль наши наступательные возможности, они это и делают. Тогда этот участок фронта стабилизируется, и противник сможет отсюда снять часть войск.

– Молодец, просчитал немца. Как, по-твоему, он поверил, что мы тут нанесли основной удар?

Я прищурился, глядя прямо в глаза генерала. Нае… Обманул он, получается?

– Где? Там же нет переправы?

– Есть. Мы её притопленной сделали. Ночами строили. Сам увидишь.

Я ринулся к карте. Только сейчас я обратил внимание на красные стрелки с другого плацдарма.

– Сможешь сбить колокольню?

Впечатлён! Вот это игрок!

– Для меня честь быть под вашим началом, мастер! Круто-то как! Война – путь обмана? Сунь Ци?