Виталий Храмов – Испытание огнем (страница 46)

– Живее! – дыхнул мне в лицо тёплым паром «бомж» и с неожиданной силой рванул меня за воротник, разом и подняв, и швырнув по лазу: – Ползи!

Я увидел, что он дергает за какую-то толстую верёвку, сверху посыпался мусор, колотые дрова, солома, песок. Я шустро побежал на четвереньках по лазу, пока не воткнулся каской в чью-то мягкую задницу. Так мы вместе с Котом и вывалились в склепоподобный подвал церкви, слабо освещённый лучинами и полный людей.

– Ох…ть! – только и смог сказать я.

– Не сквернословь в храме! – хлопнул меня по каске «бомж». – Ты командир?

– Лейтенант Кузьмин, – представился я.

– Отец Анатолий, – представился «бомж». – Как дальше думаешь быть, лейтенант?

– Наверх есть выход?

– Есть. Только все двери храма заколочены наглухо. Как немец алтарь и иконостас разграбил – замуровал.

– Даже лучше. Веди нас наверх! Ребята, мы теперь монастырские затворники! Пойдём, проредим бесов!

Наверх поднялось больше бойцов, чем рухнуло в лаз. Под две дюжины почерневших, тощих красноармейцев, лихорадочно блестя глазами, тянулись к нам, прикасались. Половина из них была вооружена, но боеприпасов не имели. Быстро и по ходу распределили оружие и патроны, стали стаскивать к высоким узким окнам столы и лавки.

Какие-то гражданские, женщины, дети, старики, по-прежнему стоя на коленях, молились. Лишь некоторые оглядывали нас. Отец Анатолий погнал их вниз, в катакомбы.

Ко мне подошли двое – один со старшинской «пилой», другой в рваной кожанке с наглухо забинтованным лицом. Оба, оказалось, успели хорошо освоить немецкий пулемёт, обожженный – танкист, радист-пулемётчик; старшина до плена был старшиной пулемётной роты. Отдал им МГ с боезапасом, они сразу полезли на колокольню вслед за отцом Анатолием, скинувшим тулуп и успевшим надеть свою чёрную «спецовку» – ряса, по-моему, называется.

Я сел на ноги, развязал вещмешок, вытряхнул содержимое – пачки патронов, две гранаты, сухари, папиросы и флаг. Красный флаг. Ну, как флаг? Просто большой – полтора на два метра – кусок красной материи. Его мне сшили женщины нашего полкового тыла из парашютного шёлка и окрасили.

Подозвав молоденького, шустрого бойца из первого взвода, вручил ему этот флаг и приказал укрепить на колокольне, чтобы полк видел. Глаза бойца вспыхнули. Пока он шёл, неся флаг на вытянутых руках, каждый постарался прикоснуться к нему, а воинство отца Анатолия старались и губами припасть, роняя слёзы. Вот для этого, для подобного эффекта я и извёл столько драгоценного шёлка.

Над головой ударили колокола, протяжный гром их слился в мелодию. Благовест! Ох, отец Анатолий, что же ты делаешь! Даже у меня слезу выбило! Машинально перекрестился.

Вторя колоколам, запел пулемёт, мои бойцы выбивали витражи, стреляли на улицу. Да, Кузьмин, бой в самом разгаре!

Как смог быстро, снарядил магазины СВТ патронами, остатки ссыпал в боковые карманы штанов, запихал магазины и гранаты по карманам разгрузки, закрепил на карабине оптический прицел и побежал наверх, на колокольню.

Пулемётчики, распластавшись по полу, перекатывались на стреляных гильзах, ведя огонь сразу из трёх пулемётов. Ваня Казачок, оскалившись, часто крутил стволом своего ДТ. Двое бойцов и два вторых номера спешно снаряжали пулемётные диски. Старшина-пулемётчик скупо добивал ленту МГ. Её снаряжать нечем.

Знаменосец лежал мёртвый. Кровь из простреленной головы текла на свешенный из окна флаг.

Отец Анатолий, презрев бьющие в бронзовую броню колоколов пули, бил набат самым массивным колоколом. Набат я слышал болью в голове, а вот остальное – немое кино.

Осторожно выглянул из глубины колокольни наружу. Тараканами бегали немцы. Это не мои мишени. А вот это – моя. Полмагазина – и пулемётный расчёт врага лежит, уткнувшись мордами в быстро краснеющий снег. Потом я выбил офицера, пару унтеров или фельдфебелей, ещё одного пулемётчика, попав прямо в разрез бронещитка «ганомага».

Интенсивность огня моих бойцов быстро падала – и патроны кончались, и люди здоровее не становились под плотным огнём противника. Казачок ранен, отрубился, старшина и танкист убиты, как и ещё один пулемётчик. Ранены ещё двое.

Отец Анатолий оставил колокол в покое, подобрал винтовку раненого бойца, от боли потерявшего сознание, и сосредоточенно стрелял вниз, в немцев. Лицо его было таким, будто он не людей убивал, а огород перекапывал – ноль эмоций!

Я расстрелял почти все патроны. Осталось полтора магазина и те, что в пистолете.

– Лейтенант, слышишь? – спросил священник, откинувшись к иссечённой пулями стене.

– Нет, – пожал плечами я, словил в прицел прицелившегося в нас немца, выставившего из-за хаты полкорпуса. Бам! Немец рухнул тряпичным мешком – этот не встанет. А другой успел сместиться прежде, чем в него попала пуля.

– Наши! – возликовал я, услышав я протяжное: «А-а-а!»

Коррозия стереотипов (1942 г.)

Вечером я сидел в штабной избе за столом с картой и пил горячий сладкий чай, обхватив жестяную кружку обеими ладонями. Докладывал начальник штаба полка. Конечно, не мне докладывал, а командованию дивизии, но мне было тоже очень интересно.

– Таким образом, Бугры враг превратил в опорные пункты. Благодаря обходному манёвру штурмовой роты, усиленной разведвзводами, удалось не только обойти и охватить Малые Бугры, но и дерзкой контратакой занять позиции противника на юго-восточной окраине Больших Бугров, пробив в его линиях обороны существенную брешь. Группа автоматчиков под командованием командира штурмовой роты лейтенанта Кузьмина…

Я вскочил, а так как был без головного убора, то просто вытянулся. Комдив махнул на меня рукой, я сел.

– …дерзкой атакой вглубь боевых порядков противника уничтожила миномётную батарею, разгромила штаб батальона СС и забаррикадировалась в каменном здании храма, с колокольни ведя обстрел почти всей прилегающей территории. На данный момент завершается очистка от солдат противника Бугров, батальоны закрепляются на окраинах села, переоборудуют позиции врага.

– У них тут была круговая оборона? – спросил комдив.

– Так точно. Как и в Малых Буграх.

– Как и везде, – вставил майор, сопровождающий комдива. То ли зам его, то ли начальник оперативного отдела.

Наш начштаба стал докладывать о потерях и состоянии полка. Комдив молча выслушал, потом сказал:

– Подкрепить вас постараюсь. Бойцов не жди, нет пополнений, снарядов подкину, рота танков утром подойдёт к вам. На вашем участке дивизия добилась наибольших результатов, основные усилия перенесём сюда. Перед вами только один опорный пункт остался. Возьмём его – оседлаем шоссе, подсечём врагу жилы. Это главная задача.

Я глянул на карту. До шоссе, пересекающего деревню, которую нам предстоит брать, километров пять пустого пространства. Немцы решили обороняться опорными пунктами, а наши войска, ввиду отсутствия нормального снабжения вне дорог, вынуждены были эти опорные пункты штурмовать. На этих пустых пространствах сам бог велел маневрировать, но чем? Пехотой? Даже пушки не пройдут, а подвижных соединений у Красной Армии пока очень мало. Да и им нужны пути снабжения. Были, ещё зимой были такие подвижные соединения, как кавалерийские корпуса. Вот их и ввели в прорыв. А теперь они в этих прорывах-нарывах сидят и коней доедают. Свежие дивизии вермахта из Франции контрударами отсекли наши подвижные ударные группировки от стрелковых дивизий и армий. Вон он, в тридцати километрах от нас край мешка, где были окружены две кавдивизии и одна дивизия ВДВ. Несладко им теперь там, без тяжёлого вооружения-то.

Задумавшись, не услышал вопроса, обращённого ко мне.

– Простите, задумался, – извинился я.

– Кто принял решение контратаковать штрафную роту?

– Какую штрафную роту? – удивился я. При чём тут «шурочка»?

– Немецкую дисциплинарную роту, – нетерпеливо пояснил майор.

– Ах, вот в чём дело! А я-то думаю, что это они без танков в атаку идут? И по своим бегущим из пулемётов долбят. Очень удивился. Непривычно видеть наступающих немцев без поддержки танков. А решение я сам принял. Спонтанно. Согласовать с комполка не успел. Надо было всё делать быстро. Тут как в драке – если ошеломил противника, надо долбить, пока не опомнился. Или пока сам не упадёшь.

– Верно ты рассудил, лейтенант. Майор, – обратился он к нашему начштаба, – жду от вас наградной лист на этого ротного и наиболее отличившихся в сегодняшнем бою.

Я проорал, что служу трудовому народу. Мне было приятно. Это даже приятней, чем редкие премии в прошлой жизни.

– А танки будут, лейтенант. Партизаны донесли, что на нашем участке замечена выгрузка эшелона с танками. Я думаю, до подхода танков мы перекроем шоссе, потом отбиваться будем. Должны успеть. Если они нас атакуют в поле, в блин раскатают.

– Эшелон. Это до батальона танков. Отобьёмся. Тяжело будет, но отобьёмся.

– Твоими устами да мёд бы пить, – вздохнул комдив, – но вот отбиваться почти нечем. Противотанковой артиллерии мало, ПТР слабо освоены. Да и боится народ танков. Мало в дивизии осталось выживших после танковых атак осени – зимы сорок первого. Пополнение танки вообще не видели, зато наслушались такого, что заранее штаны марают.

– Можно создать истребительные отряды. И бросать их против танков, – предложил я. – Есть уже такой опыт. Вот наш комполка Степанов как раз командовал истребительной ротой. Мы танки жгли за милую душу.