Виталий Храмов – Испытание огнем (страница 42)

– Ну, что, лихое племя, получен приказ наладить взаимодействие, – сказал я, ставя на перевёрнутый ящик, накрытый газетой, две бутылки и закуску.

Разведчики сначала отнеслись к нам настороженно – люди мы новые, непонятные, особистами и НКВД от нас несло за километр, одевались странно, командовали сверхштатным подразделением, близки к комполка, да ещё и явное отношение имели к частым травмам хозяйственной части полка. Как таких мутных встречать?

Выпили, закусили, я рассказал о себе, не утаив и штрафного прошлого, они рассказали о своём боевом пути, отступлениях, окружениях, безнадёжных и отчаянных атаках.

– Думается мне, что Степанов будет использовать вас только по прямому назначению – как разведчиков. Глаза и уши. Но требовать будет! Он как бульдог: вцепится – зубы ломом не разожмёшь. Лучше сделать, что требует, не отстанет. А «пожарником» он меня сделал. И мою роту. Мной и будет дырки затыкать.

– О каком роде взаимодействии идёт речь? – спросил Елистратов. Он больше помалкивал, пил, но не пьянел.

– Боевое охранение на марше и рейды. Обходные, обманные, засады.

Разведчики переглянулись.

– Даже в этом случае ударная сила моя, вы так же, глаза и уши. Предупреждаю сразу, Степанов будет требовать максимальной информации от противника. Думается мне, что на вас, товарищ капитан, он повесит и контрразведочные функции.

– Это задача особистов.

– И они ею будут заниматься. Вы – радиоборьба и радиоигра, маскировка и обманки. В общем, взрослые игры, на которые слишком серьёзные дядьки из особого отдела не способны.

И я им рассказал о наших опытах по обустройству ложных позиций, ложных огневых и о том случае, когда меня пробомбили деревянными бомбами. История повеселила разведчиков.

– Разгадал немец, не дурак.

– И этим тоже можно воспользоваться. На следующий день после деревянной бомбёжки там можно было поставить настоящие гаубицы – ни один разведчик бы на них не глянул, пока они им на голову стальной град бы не обрушили.

– Ха! Хитро! – капитан оживлённо заёрзал.

Потом я опять травил байки, анекдоты, попели. Когда уже изрядно окосели все, кроме капитана, завязался, видимо, старый спор, что легче – наступать или отступать? Спросили моего мнения. Я уже был в таком состоянии, что серьёзно обсуждать ничего не хотел.

– Наступаешь – это когда воюешь фронтом на запад. А отступаешь – это когда воюешь фронтом на триста шестьдесят градусов и с пустыми желудком и подсумками. И там и там морда в крови, а жопа в мыле.

И вот после этого зашёл разговор о дураках командирах. Я хоть и выпил, понял – пробивают. Поделился с ними теми же мыслями, что высказывал Кельшу. И в конце добавил:

– Вот что, мужики, я вам скажу. Ваши тела и руки принадлежат армии, но мозги-то ваши никто не впряг в дышло. Задача поставлена, её выполнять надо. Выполнить можно по уму, можно по дурости. И каждый из вас ответит перед Богом за свои решения. Если кто-то тупо выполнил тупой приказ и положил народ, особисты с него не спросят, а вот матери пацанов и Бог – спросят.

– А ты верующий? – удивились разведчики. – Не боишься так о вере на каждом углу кричать?

– Капитан, я в таких… хм, передрягах побывал, такое видел, что страх отмер во мне как ненужный рудимент. А за веру стою твердо, не считаю, что это надо скрывать.

– Будет тебе на орехи от комиссара, – усмехнулся грустно капитан и передразнил, подражая его голосу и жестам: – «Религия – опиум для народа!»

– Так то религия. А у меня вера. А тёмный разум комиссара будем просвещать.

Разведчики рты поразевали, Кот посмеивается:

– Или проветривать?

– А это как пойдёт. Нет, мужики, противоречия между коммунизмом и верой.

– Лейтенант, прекратить! – приказал Елистратов.

Я заткнулся. А потом стал рассказывать анекдоты про попов. Некоторые – опасные.

– Приходит партком к попу и говорит: «Дай хор – товарищей из обкома встретить». – А тот: «Не дам. Вы их опять споите и баб всех перелапаете». – «Ах, так! Тогда хрен тебе, а не машины на крестный ход!» – «Ах, так! Тогда хрен тебе, а не стулья на банкет – опять все переломаете и заблюёте!» – «А вот за подобные слова можно и партбилет выложить!»

Ржали, конечно, но капитан сделал строгое лицо и сказал:

– За то, что слушаю подобные анекдоты, и я партбилет выложить могу!

– Не успеешь! – успокоил я его.

В общем, развеял одни их опасения, но зародил другие.

Предгрозовой сумрак (1942 г.)

– Всё, ребята, конечная! Выгружаемся! – заорал я, распахивая дверь теплушки. Выпрыгивающим взводным, старшине ставил задачи, махая руками. А потом добавил: – Живо! Пока стервятники не налетели!

Выгрузились, спешно отошли от полустанка, построились в походную колонну. Ваню и двух своих посыльных верхами отправил вперёд – квартирмейством заниматься. Мне как ротному полагался верховой конь. Ещё один – политруку, два – связным. Но лошадь даже не велосипед, что с ней делать, я не знал, политрука не было. Поэтому у меня образовалась микроконармия в составе четырёх конников, все из казачьих семей. А я уж лучше пешочком. Оно привычнее.

– Запевай! – приказал я. Шёл я впереди, задавал темп, ускоренный. А с песней ход веселее.

По приказу мы должны были дойти до той деревни. И я спешил этот путь преодолеть поутру, пока гансы просыпаются, кофей, суки, пьют. Я и сам бы кофейку попил.

Полк прибыл в тыл 7-й гвардейской дивизии и выдвигался к месту сосредоточения, отмеченному на картах как деревня на развилке дорог. Но от деревни остались только печные трубы. Там нас ждали выделенные три маршевые роты, взвод 82-мм миномётов только из учебки и два 76-мм орудия времён Брусиловского прорыва с расчётами, два раза стрелявшими на полигоне. Авторота спешно сгрузила полковое имущество и колонной пошла на корпусный склад за боеприпасами. Санёк с начштаба умотали в штаб дивизии.

Замначштаба расквартировывал батальоны и роты. Нам определили лес около штаба. Перво-наперво заставил нарыть противовоздушных щелей на весь состав роты. Самые расторопные отрыли широкие траншеи и перекрыли их. Хоть и весна, но тепла не дождешься. Потом погнал два взвода помочь окопаться девчонкам-зенитчицам, расположившимся по соседству. Вопросов никто не задавал – понятно, что девушкам, какие бы они ни были боевитые, ковырять ещё не оттаявшую землю тяжело, а зенитки рядом внушали чувство защищённости.

Комбаты распределяли пополнения. Я не ждал, что мне что-то перепадёт, даже на «биржу» не пошёл, а мне, с барского плеча или случайно, перепало двое ушастых тощих солдатиков – остатки. Определил их подносчиками боеприпасов. Одного к миномёту, второго к станкачу.

К обеду в небе затарахтел двухфюзеляжный самолёт. Это и была рама. Зенитчицы надели каски, заняли свои места вокруг пушечек, но не стреляли – 37-мм зенитка бы не дотянулась. Хождения и суета в расположении поневоле уменьшились. Но дымящие из-за сырых дров полевые кухни нас сильно демаскировали. Ждали налёта, но в этот день обошлось.

Приехал Степанов. Морда злая. Решил не показываться на глаза.

Мне прислали политрука, точнее младшего политрука. В круглых, власовских очках, тонкая шея, шинель висит, как на вешалке, пустая кобура болтается. Приказал старшине выдать оружие. Выдал. Думал, убью. И где он достал наган 1907 года выпуска без самовзвода? Но потом решили, что перетопчется. Это потому, что политрук сразу же собрал весь личный состав в кучу (и это на виду у «рамы») и начал на память зачитывать целыми абзацами газетные штампы. Разогнал, к хренам, всех по укрытиям.

– Ты, политрук, дурак или враг? Ты зачем их в кучу собрал на виду у вражеского корректировщика? Молчать! Что, нечего сказать? Молчать! Политинформацию проводить индивидуально и в безопасных местах! Твою бестолковую голову разобьют, и хрен с ней, а людей моих под убой не подводи! С глаз моих! Молчать!

Так что не сложилось у нас доверительных отношений. Но приказать накормить не забыл. Ждал, что накатает на меня донос по замполитовско-комиссарской линии, но тишина. Не вызывают, не матерят. Что это они? От подобной безнаказанности я и распоясаться могу, на людей кидаться начну.

Вечером подходит, мнётся. Я сидел на снарядном ящике (зенитчики же рядом), пыжился, писал сводку.

– Что ты мнёшься? Не к декану авось пришёл. Не, не надо по уставу. Садись, политрук, поговорим. Ты в роте должен быть вторым человеком после меня. И будешь им. На фронте не был?

Так и знал – ботан. Студент, комсорг. Добровольцем пошёл в военкомат, направили его в военно-политическое училище. Ускоренный выпуск, голодный тыл. Ничего, что ботан, сам им был. Жизнь и война дурь выбьют. Главное, что козлом не был – докладную не написал и обиды не затаил. Критику воспринял верно. А за форму критики и тон я тут же извинился.

– А теперь слушай меня, Ипполит. Блин, ну и имечко! Тебе что больше нравится – Тополь или Пол?

– Пол – плохо. Как половина чего-то.

– Ты и есть пока половина. Тополь тоже плохо – дерево слабое и сердцевина гнилая. Будешь Полом. Откормим, война обомнёт, станешь полным. Сейчас я говорю, ты на ус мотаешь. Память у тебя хорошая, уже заметил – газеты прямо абзацами наизусть шпаришь. Руководство ротой и боем – моя задача. Близко даже не касайся. Две головы – это шизофрения. Твоя задача – боевой дух. Ты должен душу бойца почувствовать, помочь в трудный момент, поддержать. Да, этому надо учиться, а ты как думал? Самый верный способ оттолкнуть бойцов от себя – шпарить, как ты сегодня, правильными, идеологически выдержанными, но мёртвыми штампами. Они их в газетах начитались. Говорить с людьми нужно на том языке, на котором он привык говорить, если хочешь, чтобы тебя услышали. С бывшими зекам – на фене, с кадровым – по-уставному, с крестьянином о земле, с конюхом – о конях. Тогда ты будешь для всех свой. И тебя будут слушать. Присядь рядом с человеком, тактично спроси о настроении, о семье, что его тревожит, может, помочь чем-то сможешь. Ты должен стать настолько своим всем, что тебе, как отцу-исповеднику, расскажут самое сокровенное. Так, узнав каждого, ты будешь знать, какие слова кому и когда сказать. Как укрепить слабое сердце, как разогнать тоску из глаз, как воодушевить или успокоить. От тебя очень многое зависит. Успех войска зависит от боевого духа даже больше, чем от провианта или боекомплекта. Если дух слаб, никакое оружие не поможет. А вот уровень боевого духа целиком твоя задача.