Виталий Храмов – Испытание огнем (страница 38)

В том самом «управлении» нам сказали: «Ждите». Стояли в закутке у трёх дверей, под лампой, и ждали. Степанов с интересом прислушивался. Что, мент, след учуял? У меня тут персональный легавый соглядатай кошачьей наружности имеется. Кельш даже не стал его забирать.

– Я ему не говорил, а пел.

Я спел всё, что знал из «Рамштайна». Степанов рассмеялся:

– Это бессмыслица. Как он воспринял?

– Не смеялся. Но очень удивился. Подпустил меня на расстояние рукопашного боя.

– Элемент неожиданности. Ты в своём стиле. И языка правда не знаешь. И тот, кто это написал, наверное, не знает. «Ты – меня. Ты меня спросил. А я не ответил». Бред.

– Это такой перевод? Бред. Как он меня не пристрелил? Блин, надо фрицевский учить. Что-то частенько приходится с ними общаться.

– А это на каком ты пел? Ведь ты перевёл, – с невинной мордой спросил Кот.

– Это он по-английски. Ты не знал, что он гризли?

– Кого грызли?

– Гризли – американский медведь.

– Так ты американец? – удивились мои «штрафники». Степанов ржёт.

– Ага. Афроамериканец. Негр, гля! Вы что, ежанулись? Какой я, на хрен, американец? Так, слышал несколько слов. Некоторые даже знаю как по-нашему. Степанов, ты переведёшь?

Я спел, сколько помнил, «Битлз» «Елоу сабмарин».

– Очередной бред. Жёлтая подводная лодка? А на фига подлодку в жёлтый цвет красить?

– Тс-с-с! Это секретная американская разработка. Снижает заметность подлодки в арктических водах.

У них были такие сосредоточенные морды, что я не выдержал, заржал. За мной остальные. Открылись сразу две двери, на нас зашикали.

– Кузьмин, ты как матрёшка. Вот, казалось, знаю тебя как облупленного, а ты опять что-то новенькое преподнесешь!

– Да, вот такой я загадочный! – ответил я. Стало сразу невесело. Так меня называла жена. Любимая. Тоска сжала сердце. Твою-то матом! Стало так грустно, что я запел «Естедей».

Слушали молча. Потом тихо затянул:

Здесь травы не растут, Здесь птицы не поют, И только мы плечом к плечу Врастаем в землю тут… Горит и кружится планета, Над нашей Родиною дым, И значит, нам нужна одна победа, Одна на всех, мы за ценой не постоим! Одна на всех, мы за ценой не постоим! Нас ждёт огонь смертельный, И всё ж бессилен он. Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный Чекистский наш ударный батальон! Чекистский наш ударный батальон! Едва огонь погас, звучит другой приказ, И почтальон сойдёт с ума, разыскивая нас. Взлетает красная ракета, бьёт пулемёт неутомим. Так значит, нам нужна одна победа, Одна на всех, мы за ценой не постоим! Одна на всех, мы за ценой не постоим! Когда-нибудь мы вспомним это, И не поверится самим, Но нынче нам нужна победа Одна на всех, мы за ценой не постоим!

Степанов прослезился, схватил меня, обнял:

– Это же про нас ты написал! Про нас!

– Конечно, про нас. Про всех нас.

Тут я увидел, что все три двери открыты, торчат головы.

– Ещё!

От героев былых времён Не осталось порой имён. Те, кто приняли смертный бой, Стали просто землёй и травой. Только грозная доблесть их Поселилась в сердцах живых, Этот вечный огонь, Нам завещанный одним, Мы в груди храним!

Моя спина сама выпрямилась, грудь поднялась, будто этот завещанный огонь распирает её, голос окреп, гудел эхом в подземелье:

Погляди на моих бойцов, Целый свет помнит их в лицо. Вот застыл батальон в строю, Снова старых друзей узнаю. Хоть им нет двадцати пяти, Трудный путь им пришлось пройти,