Виталий Хонихоев – Тренировочный День 14 (страница 20)

Она сидела на скамейке запасных и смотрела вверх, задрав голову и открыв рот, как все вокруг. Три мяча. Три бело-синих мяча между бетонными рёбрами — как три ноты на нотном стане. До, ре, ми. Или нет — до, ми, соль. Мажорное трезвучие. Самый радостный аккорд из всех, что бывают. До, ми, соль… До — нам дорог первый звук, Ми — котенка покорми, Соль — играет детвора… вот и вся моя игра!

— Ми — котенка покорми… — напела она себе под нос. Опустила взгляд на площадку, тут же наткнулась на застывшую, каменную спину Дульсинеи Тобосской и покачала головой, нельзя все время так напрягаться, Витька говорит, что кто все время сжимает зубы, кулаки и ягодицы — обязательно треснет. Как ее потом собирать-склеивать? Никакого клея не хватит…

— Соль — играет детвора… — продолжает напевать она, глядя дальше. На площадке — тишина. Три тысячи человек не дышат. Двенадцать игроков стоят. Судья стоит с поднятой рукой, которую забыл опустить. Секретарь за столом замер с ручкой над протоколом, и кончик ручки дрожит, оставляя на бумаге маленькую расплывающуюся точку.

В третьем ряду сидел важный мужчина в тёмном штатском костюме — который сидел слишком прямо для гражданского и слишком неподвижно для болельщика. Он хлопнул себя ладонью по колену и улыбнулся во весь рот — открыто, искренне. Негромко сказал что-то сидящему рядом. Тот кивнул. Оба продолжали смотреть на площадку.

Про себя она назвала важного мужчину Важным Мужчиной и тут же — забыла о нем. Обернулась. Рядом со скамейкой запасных стоял Виктор, сложив руки на груди и тоже смотрел вверх, вот только в отличие от всех остальных на его лице не было недоумения, удивления или потрясения. Он смотрел вверх, туда, где в потолочных балках застрял уже третий мяч и на его лице было написано полнейшее спокойствие и удовлетворение.

Он опустил глаза и их взгляды встретились. На лице у Виктора появилась улыбка, правда это была не обычная улыбка-держись или даже улыбка-вперед, а какая-то странная улыбка… и в глазах появилась грусть. Так же смотрела мама, когда она уезжала в Колокамск из родного Кёнигсберга. Но это было всего мгновение, в следующее мгновение грусть исчезла, и он шагнул к ней, приобнял за плечо.

— Моя девочка стала совсем большой. — сказал он: — порой диву даюсь какая ты мудрая, Лиль.

— Ты не будешь меня ругать? — удивляется она: — Машка сказала, что меня после матча убьет. А я молодая совсем, мне бы пожить немного, ко мне Катарина обещала следующим летом приехать в гости. Неудобно будет, если она приедет, а Машка меня уже убила…

— Когда я тебя ругал вообще? — удивляется Виктор.

— Когда хомяка с магнитом с холодильника снимал. И когда я из твоей школы в окно выпрыгнула. И…

— Хорошо, хорошо, понял. Не буду я тебя ругать. Ступай.

— Куда? — задает она вопрос, поворачивает голову и видит — куда. У сетки стоит Волшебница, рядом с ней Капитан-Капитан, которая держится за свою коленку. Волшебница что-то шипит на высокую Веселую Близняшку, шипит так злобно, как будто она и не Волшебница вовсе, а скажем Колдунья. Злая Колдунья. Рядом с ней стоит Серьезная Близняшка, она упирает руки в бока и все еще смотрит вверх, на мячи что застряли в потолочных балках.

Тут же две Куницы — Миленькая и Страшная, Страшная уже обняла Миленькую и взъерошила ей волосы. Та уже не вырывается, смирившись со своей судьбой.

Но самая главная на той стороне конечно же Капитан-Капитан. Почему она мысленно присвоила Квете такое прозвище? Да потому что ей так не хватало улыбки! Капитан-капитан, улыбнитесь, ведь улыбка — это флаг корабля! Капитан-капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря!

А Квета была слишком серьезной… совсем как Дульсинея, тоже сжималась и вот-вот должна была треснуть. Да и сейчас Капитан-Капитан была серьезной, она смотрела вверх, на мячи, туда где — До-Ми-Соль.

— До — нам дорог первый звук! — напела себе под нос Лиля. Она бы уже побежала, но… ведь игра еще идет! Или? Она посмотрела на судью, того, что замер с поднятой рукой, задранной вверх головой и таким же как у всех — открытым ртом.

Судья опустил руку. Закрыл рот. Глубоко вздохнул и потер себе виски пальцами, почесал затылок. Посмотрел на помощника. Помощник посмотрел на судью. Оба посмотрели на секретаря. Секретарь посмотрел на кляксу, которую оставила его ручка, и промокнул её рукавом.

— Матч остановлен, — сказал судья. Негромко. Сначала по-чешски, потом по-русски, потом снова по-чешски — как будто сам себе не поверил с первого раза. — Мячей для продолжения игры нет. Счёт — двадцать — двадцать. Ничья.

Он произнёс это слово — «ничья» — и замолчал, и было видно, что он сам не знает, что с этим словом делать. Оно повисло над площадкой, как четвёртый мяч, которого не было.

Тишина. Секунда. Две. Три.

Кто-то в зале кашлянул — звук разнёсся под потолком как выстрел, отскочил от балок, от трёх мячей, вернулся обратно.

Потом — хлопок. Один. Из третьего ряда. Тяжёлый, ладонь о ладонь. Важный Мужчина в тёмном штатском костюме. Второй хлопок. Третий. Медленно, мерно, как метроном. Как будто он не аплодировал, а отсчитывал что-то — секунды, или мячи, или что-то совсем другое, чего Лиля не понимала.

Рядом с ним захлопали двое. Потом — женщина через два кресла. Потом — группа мальчишек на верхних рядах, они хлопали и топали ногами по трибуне, и трибуна гудела. Потом — все.

Зал встал.

Три тысячи человек аплодировали стоя, и Лиля почувствовала этот звук не ушами — рёбрами. Грудной клеткой. Как басовую ноту, которая входит в тело и вибрирует внутри, где-то между сердцем и позвоночником. До-ми-соль. Мажорное трезвучие. Только теперь оно звучало не в потолке, а повсюду. Во всем зале.

— Вот и вся моя игра, — допела она шёпотом.

Мария Волокитина,

ВРИО капитана команды «Крылья Советов», человек, который не знает, что и думать.

— Счёт — двадцать — двадцать. Ничья. — прозвучал голос судьи и она — выдохнула. Еще когда высокая Яра-Мира одним ударом направила мяч в потолок, еще тогда у нее в голове мелькнула мысль «не может быть!» и «что теперь будет?», но она отмахнулась от этих мыслей как от надоевших мух, не время думать во время матча, подумать можно потом. Не время думать, не время расслабляться, надо быть сосредоточенной.

Но сейчас, после вердикта судьи… она выдохнула и покрутила головой вокруг. Увидела недоумевающие лица игроков своей команды, Вали Федосеевой, Алены Масловой, даже Юля Синицына и та, казалось, наконец удивилась.

— Ничья! Разве такое бывает⁈ — устало опустилась вниз Арина Железнова, опираясь руками на свои же коленки: — не бывает в волейболе ничьей! Что за глупости! И… второй раз уже с ней так!

— Хочешь продолжить с ними бодаться? — насмешливый голос Кривотяпкиной Восьмерки. Маша вздрагивает. Точно, Кривотяпкина. Хорошо, что она больше с ними играть не будет, уж больно ершистая и неконтролируемая. Нет, и Лилька с Аринкой ершистые и к ним тоже свой подход искать нужно, но эта Дульсинея всем сто очков вперед даст. Нет, хватит с нее Тяпкиной и неважно. Прямо или Криво — вот пусть в свое Иваново убирается и там команду терроризирует… хотя, о чем она сейчас думает? Надо думать о том, что они наконец закончили игру. И не проиграли…

Она ищет глазами эту несносную стрекозу и находит ее, вон она — стоит рядом с Витькой, о чем-то говорит… и улыбка до ушей, как всегда.

— Паршивка. — бормочет себе под нос Маша: — вот паршивка, точно ее прибью сегодня вечером…

Квета Моравцова, капитан команды «Олимп».

Просветленная.

— Счёт — двадцать — двадцать. Ничья. — звучит голос судьи и Квета поворачивает голову, глядя на Ярославу Коваржову. Знаменитая пара Яра-Мира, лучшие игроки страны, те, про кого слагают легенды, закаленные бойцы сборной… и она — вбила мяч в потолок! По сути — саботировала победу собственной команды! И ради чего?

Она сглатывает. Вокруг поднимается шум, все аплодируют, встают со своих мест, свист, шум, гам… но она ничего этого не слышит и не видит. Она видит Ярославу, которая стоит прямо, сложив руки на груди со своим фирменным каменным выражением лица, но только те, кто знает ее хорошо — видят, что она — улыбается. Чуть-чуть, кончиками губ… но улыбается.

С каких пор я начала отличать Ярку от Мирки? С каких пор я стала «той, кто знает ее хорошо»? — задается вопросом Квета и не находит ответа.

— Мы не проиграли. — тихо говорит Петра Махачкова, которую нещадно тискает старшая сестра: — Павла! Пусти! Мы не проиграли!

— Как тут проиграть, с таким-то капитаном! — сверкает белоснежными зубами старшая «куница» и Квета не успевает моргнуть, как ее тоже завлекает, затаскивает внутрь бело-рыжего шторма из объятий и поцелуев: — капитан Кветка! Ты молодец! А я думала ты никто, а ты — ого! Переходи в сборную!

— По-пожалуйста! От… отпусти меня! — говорит Квета, начиная понимать нелегкую долю Петры.

— И правда! Молодец Квета! — чья-то рука опускается на плечо, едва она вырывается из цепких объятий Павлы Махачковой.

— Ярослава? — голос у Кветы сразу опускается на полтона ниже. Тут, сейчас, когда матч закончился, когда она уже больше не их капитан, вся тяжесть реальности обрушивается ей на плечи. Она — капитан заштатной команды второй лиги, а Ярослава — Титан. А она позволила себе на нее голос повысить… ну там, в раздевалке. И…