Виталий Хонихоев – Тренировочный День 11 (страница 3)
— Аааа… — Нина взглянула на нее и улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ: — ну в общем ты была права. Как видишь я так ничего и не добилась. Помощник тренера в захолустье, в Иваново. И команда, что даже из области выйти не может. Девчонки они хорошие, но таланту у них кот наплакал. Да и не хотят они играть, если честно. Помнишь, как мы с тобой горели? Каждую свободную минуту на площадке отрабатывали, Борис Евгеньевич нас домой ссанными тряпками выгонял, чтобы перетрен не словили. А мы все равно — на улице собирались, на пустыре играли, дома мяч набивали… эти не такие. Им скажешь «тренировка окончена» и через пять минут уже никого нет. Разве что вот в раздевалке могут застрять пока сплетничают…
— Спасибо. — кивает Катя, она понимает, что Нина специально разговор в сторону уводит, вроде как «проехали, Катюх, не было никогда».
— Но знаешь… — продолжает Нина, заруливая во двор: — я все же намерена добиться. Я тоже хочу на чемпионат страны. И у меня есть этот шанс, Екатерина Рокотова, она же Дуся Кривотяпкина. Этот шанс — ты. На этот раз ты меня позади не оставишь… подруга.
— Да куда я от тебя теперь денусь. — вздыхает Катя.
— Никуда. И я бы хотела, чтобы ты это помнила. Ладно. — они остановились у подъезда четырехэтажного дома: — ступай. Отдыхай, готовься. Завтра будет собрание по следующему матчу со «Стальными Птицами» из Колокамска.
Катя кивает, открывает дверцу «Москвича», уже ставит ногу на мокрый асфальт и задумывается. Поворачивает голову.
— Нин? Может зайдешь в гости? — предлагает она: — чаю попьем?
— Ты и чай? — приподнимает брови Нина: — сейчас я уже не уверена, что знаю тебя. Или это Кривотяпкина в тебе заиграла?
— У меня есть хорошее вино. — пожимает плечами Катя: — и венгерские сладости.
— Так тяжело? — сочувственно спрашивает Нина и отстегивает ремень безопасности.
— … порой накатывает. — признается Катя.
Они вместе выходят из машины, Нина запирает дверь блестящим ключом с брелоком в виде олимпийского мишки. Задирает голову, глядя на темные окна.
— Вон там, третий этаж, слева. — говорит Катя, становясь рядом: — Пошли.
Кухня была маленькой, как и положено в хрущёвке — шесть квадратных метров, газовая плита «Брест», холодильник «ЗИЛ», который гудел, словно трактор на холостых оборотах. Под окном — батарея, на которой сушились тряпки. Линолеум на полу — потёртый, с выцветшим рисунком «под паркет».
Но дальше начиналось странное, на подоконнике стояли венгерские банки с кофе — не советский «Московская кофейня», а какие-то заграничные, с яркими этикетками на иностранных языках. Рядом — итальянские конфеты в золотой обёртке, коробка ещё не открыта. На столе — скатерть из ГУМа, белоснежная, с тонким кружевным узором. Явно не ивановская. Рядом — пепельница из чешского хрусталя, тяжёлая, граненая.
На полке над столом — сервиз. Тоже чешский, синий с золотом, «Богемия». Рядом — обычные советские гранёные стаканы и эмалированные кружки с облупившимися цветочками.
Нина огляделась, присела на стул — деревянный, скрипучий, явно из местного мебельного магазина. Катя достала из шкафа бутылку вина — французское, «Бордо», этикетка выцветшая, но узнаваемая. Поставила на стол. Рядом — венгерский шоколад «Szamos».
— Кать, — Нина усмехнулась, кивнув на сервиз, кофе, вино, — ты понимаешь, что если кто зайдёт, вопросы будут? Дуся Кривотяпкина и бордо?
Катя пожала плечами, открыла бутылку штопором — добротным, немецким, с деревянной ручкой.
— Никто не заходит. — коротко обронила она.
— Ну да. И кто же в этом виноват, Катя? Ты людей от себя отталкиваешь… а потом… — Нина посмотрела в лицо Кате и махнула рукой: — ай, да чего говорить. Наливай.
Катя налила вино в два бокала — тоже не советские, тонкие, на высокой ножке. Чехия, наверное. Или Франция. Нина взяла бокал, покрутила в пальцах.
— Блеск и нищета буржуазии. — усмехнулась она: — всегда была выпендрежницей. Помнишь, ты первая в команде на итальянские кроссовки перешла? Да и часы электронные тоже у тебя первой появились.
— Отвали, Петрова, а то я тебе припомню как ты из командировки два арбуза в поезде везла на своей полке. Девушка должна уметь выстраивать свое гнездышко.
— Ну-ну. Ты только новые вещи на тренировку не надевай, не надо. Пожалей девчат, они и правда поверили, что фабрика «Большевичка» шьет такие пальто, с ног сбились разыскивая. Ну, давай! — она подняла руку и тихий, хрустальный звон прокатился по маленькой кухне, когда девушки соприкоснулись стенками бокалов.
— За успех. — серьезно сказала Катя и отпила из бокала. Покатала вино у себя во рту, проглотила и потянулась за шоколадной конфетой.
— Не можешь без этого? — спросила Нина тихим голосом, поставив бокал на стол и оглядевшись. Катя замерла на месте, с рукой, протянутой к коробке конфет. Помолчала. Взяла коробку, безжалостно разодрала упаковку, сняла золотистую фольгу с конфеты, бросила ее в рот. Закрыв глаза, прожевала ее. Открыла глаза, посмотрела на Нину.
— Не могу. — сказала она: — это… понимаешь, это все что у меня осталось. Что не дает мне сойти с ума и превратиться в Дусю Кривотяпкину… боже какая тупая фамилия. И имя — Дуся! Ты понимаешь — Дуся, мать ее, Кривотяпкина!
— Если про это узнают, то тебя посадят. — говорит Нина, поднимая свой бокал и разглядывая прозрачную янтарную жидкость на свет: — но перед тем следователи умрут от смеха. Катя Рокотова, звезда советского спорта — Дуся Кривотяпкина. Ты бы знала, каких трудов мне стоило удерживаться от немузыкального ржача в самом начале при перекличке команды. Кривотяпкина! — она выкрикивает фамилию и строит серьезное лицо: — Здесь!
— Если про это узнают, то и тебя посадят. — морщится Катя, наливая еще вина в бокалы.
— Да, да… — машет рукой Нина: — и тебя посадят и меня посадят. Всех посадят. Я в курсе, Рокотова-Кривотяпкина. Ты лучше скажи, как тебя угораздило в ситуацию такую попасть? Нет, про то, что ты в каждой бочке затычка и всем поперек глотки, а еще в сборную страны попала в основной состав можешь не говорить, я знаю. Газеты читала. Потому что лучшая подруга об этом мне даже сказать не удосужилась. Но у нас есть газеты, Кать. Как говорил Остап Сулейман Берта Мария Бендер-бей, людей, которые не читают газеты нужно морально убивать на месте. Из рогатки.
— Извини. — снова опустила голову Катя: — и правда не очень вышло.
— Да ладно, я ж тебя подкалываю. Мы с тобой как поссорились на региональном, так и не разговаривали. Ты лучше расскажи за что тебя из сборной с волчьим билетом выперли…
Катя вздыхает: — … хорошо. Слушай…
— В прошлом году все и началось. Я попала в основной состав сборной. Олимпиада в Лос-Анджелесе — бойкот, конечно, но нас всё равно возили по Европе. Товарищеские матчи, турниры. Я играла хорошо. Очень хорошо. Газеты писали: «Рокотова — новая звезда советского волейбола». Меня узнавали на улице. Приглашали на приёмы.
— Это я знаю. — сказала Нина: — ты кстати редкостная стерва стала, зазвездилась.
— Я уже попросила прощения!
— Все-все, не перебиваю. — Нина подняла ладони вверх, сдаваясь: — извини. Закон джунглей.
— Вот именно. Закон джунглей. Я за это уже выхватила. Да и ты меня полоскала… — Катя потянулась к шкафчику, открыла его, достала красно-белую пачку «Мальборо», поискала зажигалку.
— Ты Самсонова знаешь? — спросила она, вытащив откуда-то пластиковую одноразовую полупрозрачную BiC: — не тот старичок что в Федерации Волейбола, а функционер от комитета спорта?
— Самсонов, Самсонов… нет, не помню… — откликается Нина и кивает на сигарету в руке у Кати: — ты снова курить начала?
— Закуришь тут. — хмыкает девушка и щелкает зажигалкой. Прикуривает от огонька и выдувает клуб дыма в потолок своей кухоньки: — знаешь, а ведь он вполне себе ничего. Такой… статный. Где-то сорок-сорок пять ему, крепкий, седой, в костюме-тройке. Всегда при галстуке, всегда с портфелем. Белые зубы, обаятельный чертяка — комплименты всегда говорил. Первый раз подошёл после матча с ГДР. Мы выиграли. Я была лучшей на площадке — двадцать три очка, семь блоков. Он подошёл в раздевалке, поздравил, сказал: «Екатерина, вы великолепны. Давайте поужинаем, обсудим вашу карьеру». Я-то дура думала, что все вместе будем ужинать, всей командой, а оно оказалось…
— Так он к тебе подкатывал? — понимающе усмехнулась Нина: — а чего ты ожидала? У тебя ж репутация после расставания с Мерзлоцким… кстати и чего ты в нем нашла? Такая скотина и трепач… вот никогда ты в людях не умела разбираться, Рокотова. Особенно в мужчинах.
— Вот, сука, не надо мне соль на рану сыпать, Нинка. И про Пашку не надо… кто мог сказать, что он такой в начале?
— Я. — твердо говорит Нина, поднимая полный бокал: — я могла. У него же прямо вот на лбу надпись, моя дорогая, боооольшими такими буквами, какими буква «М» на входе в московский метрополитен — вот такими же буквами. Я же говорила, что он мудак!
— Задним числом ты всегда права. — кивает Катя: — ты, кстати, каркала что мне в жизнь в основной состав сборной не попасть. И что умру я под забором, одинокая и забытая всеми, помнишь?
— Ну… ладно, со сборной я погорячилась. А умереть в канаве ты все еще можешь, у тебя все впереди. Выпьем?
— Давай. За тебя, Нинка, хотя ты и стерва редкостная.
— За тебя, Катька. — они чокнулись еще раз и выпили. Катя поставила пустой бокал на стол, протянула руку, взяла тлеющую сигарету из пепельницы. Затянулась. Пожала плечами.