Виталий Хонихоев – Новая Жизнь 4 (страница 52)
— Was wollen wir trinken sieben Tage lang? Was wollen wir trinken? So ein Durst… — пропела Бьянка.
— Да! Именно так! А это… на каком языке?
— Это — немецкий. И в тексте говорится о том, что… ах, да — что все они делают вместе и никто не остается один. А единство — это страшно. Простенькая песня объединяет людей — всех. Не только участников шоу, но всех! Ты видела, как подпевали операторы, монтажеры, менеджер, даже уборщица! Именно так и создаются империи, дорогая, империя — это прежде всего идея! Единство… вот как тебе объяснить. Знаешь, откуда произошел термин «фашизм»? Фашио — это связка прутьев, которую несли преторианские стражи. Фашио — это значит все вместе! Связанные одной целью и одной цепью! С одним лидером! Посмотри на них! Да они когда пели — у них слезы в глазах стояли! Он им скажет завтра — доставайте оружие, наведем справедливость на земле Ямато и они встанут как один! Вот что означает единство! Он — монстр, который управляет людьми, манипулирует ими как куклами, ведет за собой, как Гамельнский Крысолов, играя на флейте сладкие песни! Он — чудовище, у которого нет чувств, но потрясающее чутье и ум! Он — чертов гений, злой гений, ужасающий гений. — Бьянка переводит дух. Айви смотрит на нее, открыв рот.
— И, кстати, эта песенка… она, по-моему, как раз гимн люфтваффе. — кивает своим мыслям Бьянка: — Он же видел, что я пришла на шоу, он специально устроил все это, ткнуть меня носом в мою же беспомощность, доминировать надо мной, унижать меня… вот ведь скотина!
— Мы… мы можем в полицию обратиться… — говорит Айви: — не расстраивайся ты так…
— Полиция ничего с ним не сделает. Ты же его видела — он выйдет из участка через час и то только потому, что заболтается с начальником о его семье и детях и о том, как было бы здорово почаще встречаться! Ты не видишь того, чего вижу я, Айви… его не остановить.
— Но… что тогда нам делать?! Ты же тут такую картину нарисовала! Что он — просто чудовище какое-то! Криминальный гений, опасный безумец, не гнушающийся ничем, невероятно умный психопат!
— Ты забыла еще одно описание… этого человека… — мурлычет Бьянка, перебирая пальцами по своей сумочке: — My Puddin’…
— Твой пуддинг? О! — рот и глаза у Айви округляются.
— My Puddin’ — кивает Бьянка: — только он может быть… таким безжалостным и таким гениальным! А как он меня унизил перед всеми… у меня аж мурашки по коже.
— Это когда? — хмурится Айви: — Нормально же разговаривал…
— Эх, Рыжик, Рыжик… — улыбается Бьянка: — внимательней быть надо. Помнишь… он сказал что может познакомить меня со своим папой, который мой преданный поклонник?
— Ну… да. Это было очень мило…
— Ни черта ты не понимаешь… — Бьянка не стала объяснять, что этой простой фразой ее Puddin’ просто вытер ей пол, сказав одновременно и «стара ты для меня и непривлекательна» и «может мой папа на тебя позарится»… а так как его отец женат, то одновременно он ее еще и шлюхой назвал! Бьянка крепче сжала свои бедра, чувствуя, как по телу распространяется сладкая истома. Он обращался с ней как с грязью. Он едва ли не плюнул ей в лицо!
— Мак! Включи кондиционер! Тут душно! — говорит она, чувствуя, как ее щеки начинают пылать. Боже, говорит она сама себе, потерпи немного, дай до дома доехать… в ее голове мелькает картина, как она стоит на коленях перед ним, голая, связанная, беспомощная, а он продолжает унижать своими меткими фразами, бросая их ей прямо в лицо при всех… Боже, как хорошо…
— Тебе плохо? — склоняется над ней Айви: — Дышишь тяжело и покраснела вся… Мак! Скажи водителю, что в больницу сворачиваем!
— Не надо в больницу… — стискивает зубы Бьянка: — Мне бы полежать сейчас…
Глава 29
Она сидела на кухне одна. Наверное, сейчас и было время для того, чтобы закурить. Этот вонючий табак, который каждый раз набивает в трубку ее дед. Или хотя бы забрать вейп у Дездемоны. Сесть за столом и выпить чего-нибудь крепче фруктового йогурта. Но это недостойно мечницы и воина… пусть даже она и сомневается в том, насколько она — мечник и воин. Всю свою жизнь она знала, что правильно, а что — нет. Она знала свой путь и была уверена, что пройдет по нему с поднятой головой. До самого конца. Но сейчас… сейчас она не знала, что делать. То есть… она знала, что делать — слушаться Кенту и тогда все будет хорошо. Но ведь это не путь мечницы — просто слушаться… или нет? Может быть Кента — сегун, а она — один из его самураев? Тогда все просто. Задача самурая проста — умереть во славу своего сюзерена, и самый тяжелый выбор, который когда-либо делает самурай — этот тот выбор, когда он перестает быть ронином и становится самураем. Ведь чем отличается ронин от самурая? И тот и другой носят на боку меч и тот и другой умеют сражаться и тот и другой готовы поставить свою жизнь на кон… вот только у ронина нет ничего за пределами его жизни, а самурай живет во имя высшей цели. Какой? Какая такая цель может быть у самурая? Благополучие его сюзерена? Но ведь сейчас не средневековье и она не самурай и Кента не сегун. Он просто школьник, такой же как и она, только у нее — домашнее обучение и постоянная работа в додзе. У нее — своя жизнь, ей еще предстоит стать достойной наследницей и возглавить школу кен-дзюцу, ответвление стиля Катори Синто рю, та самая ветвь, где учат работать с двумя мечами одновременно, где не пренебрегают рукопашным боем и принимают все самое лучшее и проверенное из других стилей — пусть даже некоторые традиционные школы и называют это ересью. Ей еще предстоит вывести школу на национальный уровень, чтобы черно-белый камон семьи снова гордо развевался над многими филиалами и отделениями в других городах. Она должна стоять в ряду достойных семей, и седой Император будет вручать ей орден за вклад в развитие традиционного искусства владения мечом, а ее дед и отец — стоять в первых рядах и улыбаться ей. И наконец — признать, что женщина может возглавить школу, что их древний род не зачах оттого, что в семье родилась девочка, а не мальчик. Не наследник. Всю свою жизнь она пыталась доказать, что она не хуже, чем все эти мальчишки. Всю свою жизнь она жила по самым строгим стандартам, которые выставила себе сама — для того, чтобы доказать, чтобы ее наконец признали. Чтобы во взгляде ее деда появилась хоть толика того одобрения, с которым он обычно смотрит на Тангуро-сенпая во время исполнения им формальных упражнений.
— Смотри, Сора — говорил он ей: — смотри внимательно. Каждое движение мечника — это манифестация его души. Его сердца. Его мыслей. И если тебя одолевают грязные мысли, похоть, жадность, страх — твоя рука дрогнет. Ступай, играй в куклы, девчонка, тебе не место здесь. Ты слаба. Женская природа — быть лозой на теле крепкого мужчины, стань достойной женой кому-нибудь из лучших учеников, и мы передадим наше наследие вашей семье… какой позор, что твоя достойная матушка так и не смогла выносить наследника, а твой отец… — тут он махал рукой и снова сосредотачивался на обучении, но Сора знала, что он хотел сказать. Она слышала это не раз. Что ее отец — слабак, который даже после того, как выяснилось, что Саяка-сан не может родить мальчика и вообще уже не сможет рожать, не сумел набраться смелости и развестись с порченой женщиной, чтобы зачать наследника, как и полагается в достойных семьях.
Больше всего она боялась этого выражения разочарования в глазах у дедушки. Потому, когда она наконец смогла убедить его начать ее обучение, она восприняла это серьезно. Чтобы не жаловалась мне, будешь ныть как… девчонка — сразу вон пойдешь — так сказал ей дед и она знала, что тот не шутит. Никаких поблажек никто ей не давал и первые дни и недели она не могла заснуть от боли в мышцах, сухожилиях, от синяков и кровоподтеков по всему телу. Она лежала в темноте с открытыми глазами, стискивая зубы, чтобы не захныкать вслух, чувствуя, как горячие дорожки слез катятся из ее глаз и затекают в уши. Но каждое утро она вставала и улыбалась, потому что женщина их рода никогда не покажет, что ей тяжело или больно. Она улыбалась и поднимала тяжелый синай — снова и снова. Никто не делал ей никаких поблажек, но обучение становилось все легче и легче, и даже дед порой бросал на нее одобрительный взгляд. Она привыкла к боли в ногах и плечах… и боль постепенно прошла… ушла, исчезла, растворилась в суете дней. Она привыкла к боли от ударов и синякам, к кровоподтекам и кровавым мозолям на руках… и как-то незаметно — она перестала получать эти удары. А мозоли на руках — перестали лопаться пузырями и стали просто кожей — твердой как камень и нечувствительной как броня. Пусть крепче булатной стали станет твоя рука — так говорил дед, одобрительно кивая, когда она разбивала ребром ладони стопку черепицы. И она стала.
Она привыкла к окрикам и болезненным тычкам от боккена, которыми дед поправлял ее стойку или указывал на неверные движения, и однажды поняла, что этих тычков больше нет.
Теперь уже ученики школы кланялись, когда она входила в додзе, и очень немногие могли сойтись с ней в поединке на равных. Она добилась того, чтобы ее признали как равную… но она все еще не доказала, что она в состоянии возглавить школу после ухода Мастера. И эта авантюра с шоу — это способ продемонстрировать, что она и в условиях современного времени сможет обеспечить приток учеников и вдохнуть новую жизнь в старое додзе. Но… все изменилось и теперь она сама колеблется в своем выборе… кто она и что ей надо от жизни? Хочет ли она на самом деле возглавить семейную школу или… стать верным самураем этого загадочного Кенты? Когда она вернется отсюда, нет никакого сомнения, что школу ждут новые времена, и многие придут… да нет, уже пришли, Тенгуро ей сообщения писал, что от желающих обучаться уже отбоя нет. Она — доказала. Но… хочет ли она вернуться обратно? Теперь, если все удастся, как говорит Кента, она сможет действительно стать айдолом… в национальных масштабах. Но на самом деле это перспектива ее не трогала за душу. Ей было все равно. А вот стоять за плечом у Кенты во время Схватки в Доках, сделать шаг вперед, встретиться взглядом с Широ-саном, поднять свой меч к небу, настоящий меч! — это грело ей сердце. Она знала, что сейчас не те времена, что бродячие ронины больше не путешествуют по дорогам страны, что времена рыцарства и Семи Самураев — прошли. Она знала, что взмахами меча — не заработать себе на хлеб и что нигде ей не предоставится возможность участвовать в смертельном поединке на мечах… но все же это было так прекрасно, когда на какие-то секунды, глядя в глаза Широ-сана — она поверила в то, что поединок будет смертельный и что только взмах клинка отделяет ее от смерти. Вот оно, подумала она тогда, это — состояние просветления, состояние между жизнь и смертью, состояние в котором, согласно Мастеру Мусаси — настоящий самурай всегда выберет смерть. Жаль, что это была лишь постановка и…