Виталий Гладкий – Скрижаль Тота. Хорт – сын викинга [сборник] (страница 70)

Затем Морава отвели в лесные заросли позади храма, на поляну, посыпанную песком, где уже были приготовлены дрова для костра, над которым стоял небольшой котел, наполненный до половины каким-то колдовским зельем. Поляна оказалась круглой формы, и на ней нельзя было найти ни единой травинки. Волхвы удалились, но это не смутило юношу. Он знал, что нужно делать дальше.

Морав посмотрел на небо и слегка удивился – он и не заметил, что уже приспело ночной время. Темень надвинулась стремительно, будто Мокошь накрыла поляну своей звездной накидкой.

Он не спеша развел огонь и очертил большой круг, в центре которого находился костер. Когда дрова разгорелись, и зелье стало закипать, Морав склонился над котлом и начал вдыхать пар. Он быстро определил, что зелье – это отвар, в котором присутствовали знакомые ему растения: конопля, мак, шалфей, хвойник… Но были и незнакомые запахи, происхождение которых юноша распознать не смог.

– Вызываю тебя, дух Белого Волка! – хриплым от волнения голосом Морав начал говорить ритуальные слова, которым его научил Рогволд. – Прошу тебя, сделай меня волкодлаком-оборотнем, сильным и жестоким. Чтобы я мог бегать как лось, плавать как рыба, имел когти медведя, силу тура, ум лисы, глаза кошки! – Юноша трижды поцеловал землю и снова продолжил свои заклинания.

Морав вдруг почувствовал в себе силу немереную. Ему чудилось, что он начал расти: сначала вровень с соснами, окружавшими поляну, а затем достал головой до вечерней звезды. Его глаза видели весь мир, а дух воспарил в чертоги Велеса. Но самого бога он там не увидел. И тогда Морав, уже совершенно не помня себя, возопил пуще прежнего:

– Великий дух Волка, дай мне человеческой крови! Я твой душой и сердцем! Яви мне эту милость!

Юноша, не чувствуя боли от ожогов, схватил тяжелый котел с кипящим зельем (который показался ему легче перышка), перепрыгнул с ним через костер, а затем начал вертеться как юла, пока не грохнулся на песок в странном оцепенении. Это состояние не походило на сон, но и явью его трудно было назвать. Неожиданно перед Моравом появилось странное существо с большими человеческими конечностями, которые заканчивались волчьими лапами. У него была волчья голова, уши и зубатая пасть, но глаза и нос были человеческими.

«Волкодлак!» – мелькнула мысль в совершенно пустой голове Морава. Когда волк-оборотень приблизился, юноша заметил, что он был не только белый, но еще и полупрозрачный. Казалось, волкодлак соткан с ночного тумана, который упал на землю. Мало того, внутри его довольно отчетливо просматривалась человеческая фигура. Оборотень оскалил клыки, с которых падала кровавая слюна, нагнулся над Моравом, его красные глаза злобно сверкнули, руки-лапы потянулись к юноше… и он потерял от ужаса сознание.

Глава 3. В капище Перуна

Рогволд выделывал шкуру белого волка. Морав устроился несколько поодаль на окоренном бревне, служившим скамьей для вечерних посиделок убеленных сединами старцев, и без особого интереса наблюдал за действиями своего учителя. Ему хорошо был известен процесс обработки шкур, он умел выделывать пушнину не хуже волхва, но больше для практики, ведь в тверди русов были опытные пышнари – кожемяки и мастера-скорняки, которые выдавали поистине «красный» товар, высоко ценимый на торжище в Слисторпе. Поэтому его мысли блуждали далеко от городища, в неведомых высях.

Мездра была счищена жрицами Мокоши, и волхву осталось самое главное – сделать так, чтобы шкура служила Мораву в качестве воинского плаща как можно дольше, была прочной, не подверженной гнили и действию влаги, чтобы мех не выпадал и блистал красотой. Ведь не исключено, что новоиспеченному волкодлаку суждено в будущем стать предводителем войска, и какой будет у него вид, если шкура белого волка прохудится и облезет, роняя клочья свалявшегося меха?

Сначала волхв окурил шкуру дымом костра. Затем продубил, использовав для этого отвар из дубовой коры, веток ивы и разных заговоренных травок, после чего шкура стала очень прочной. По окончании дубления Рогволд проквасил мех, намазав его кислым тестом. В данный момент волхв занимался жированием – промазывал шкуру медвежьим жиром. Обычно для этого процесса применялся жир конский или барсучий, но одеяние волкодлака было не простой шкурой, а колдовской, поэтому и выделка должна быть особой.

Меха, которыми торговали русы, ценились очень высоко. На них можно было обменять все что угодно. Они считались основным денежным средством не только на холодном Севере, но и на теплом Юге. Если северянами ценилось прежде всего тепло и ласка меха, то южан, в основном византийцев, прельщала красота мехов и изысканность природной расцветки. Редкая и красивая – «красная» – пушнина считалась драгоценностью, и ее могли носить только самые знатные и богатые люди.

Мысли юноши в основном были невеселыми. Если после битвы с варягами, когда Морав, повинуясь внезапному порыву, пришел на помощь Рогволду, сражавшемуся с ульфхеднаром, магом варягов, все жители городища привечали его как героя и едва не носили на руках, то теперь, когда он получил новое имя и добыл шкуру белого волка, все стало с точностью до наоборот.

При встрече с ним, едва завидев науз на его голове, мужчины и юнцы сразу же суровели и приветствовали Морава-Хорта подчеркнуто официально. Даже бойкие на язык, сварливые женщины опускали глаза и старались обойти его стороной. А ведь раньше он был желанным гостем в любой семье, где ему часто перепадали различные вкусности – медовые коврижки, пироги с рыбной и мясной начинкой, и в особенности сурицу, излюбленный напиток юного ученика волхва.

До недавних пор русы употребляли в пищу хрустящие ячменные лепешки. Пока купцы не завезли муку франков, из которой получались очень вкусные и пышные ковриги. Хлеб, пироги и сладкие медовые коврижки обычно пекли подневольные словене-робичичи, в прежней жизни земледельцы. Их рабская доля была не очень горькой; их считали близким народом. Русы хорошо понимали их язык, поэтому словене очень быстро приживались в городище, и многому научили русов, в том числе строить печи с дымоходом.

Что касается сурицы, то как ее приготовить, Морав знал назубок, ведь это входило в обязанности волхвов-целителей. Дело сие было сложным и ответственным не только из-за большого количества составных частей в напитке, но и по той причине, что не всякий человек мог его сварить. Нужно было знать определенные заговоры и своей мыслью дать сурице ту силу, которую от нее ждали.

Травы для сурицы обычно собирали в полнолуние. Ведь трава, как и все живое, имела душу; она не может мыслить, но понимает, что происходит. Если сорвать траву днем, то защищаясь, она выделит яд, которого не должно быть в сурице. А ночью трава спит, и ее дурное воздействие будет слабым. А еще вода для напитка должна быть живой. Для этого нужно было поставить ключевую воду на солнце, и дать ей отстояться полдня, приговаривая хорошие слова и думая светлые мысли.

Трав и ягод в напитке было столько, что так сразу всего и не запомнишь: череда, кислица, листья бадана, ягоды морошки, ромашка, липовый цвет, молодые листья лопуха, золотой корень… Собранные травы и ягоды толкли в деревянной ступе, сушили на солнце в течение дня, а на ночь замачивали в живой воде. Сушку и замачивание повторяли еще два дня. Затем перекладывали полученную смесь в глиняный горшок, заливали ключевой водой и с утра ставили на солнце. В конце дня эту закваску кипятили на костре.

После «сеяли суряницу» – варили на воде высевки, а затем сваренный настой сливали в деревянную бочку, пропустив его через сито. Туда же лили закваску, предварительно процедив ее и добавив четвертую часть меда. Суряница и закваска к тому времени должны быть еще теплыми, но уже не горячими. В эту смесь добавляли сухих ягод шиповника, терна, диких яблок и немного муки. Затем оставляли бочку в покое на две недели – для брожения. Потом в нее доливали меда и немного заварного хмеля, вставляли глухое днище, обмазывали его сосновым варом и оставляли выстояться месяц. Уже готовую сурицу переливали в чистый бочонок, куда клали дубовые деревяшки в зеленой коре.

Особенно сурицу любили дружинники. Они утверждали, что в отличие от более простой в приготовлении медовухи, которая рекой лилась на пирах, после чего приходилось просыпаться с тяжелой головой, сурицу можно было пить сколько душе угодно, при этом сильно не пьянея и на другой день не имея никаких последствий. Наоборот – следующим утром ощущался прилив сил и бодрости…

Задумавшись, Морав не услышал, как Рогволд подозвал его к себе. Сумрачно глянув на волхва, юноша поднялся и подошел поближе. Ему казалось, что их отношения после посвящения разладились. Волхв стал гораздо строже, и в его голосе уже не было слышно отцовской доброты; по крайней мере, так Мораву казалось. Мало того, Рогволд прекратил ежедневные занятия со своим учеником, и юноша, привычный к нелегкому умственному труду, неприкаянно слонялся сначала по тверди, а затем, когда почувствовал со стороны общества скрытую недоброжелательность, и вовсе закрылся в четырех стенах жилища Рогволда. Благо волхва постоянно куда-то звали – то свершить требу, то кого-то излечить, то на собрания старейшин, которые могли длиться целый день, – и Морав мог спрятаться от чужих взглядов, оставшись наедине со своими мыслями.