Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 89)

И в этот миг скрипучая дверь караульни отворилась, и на пороге появился один из подчинённых бывшего центуриона, плосколицый сармат-полукровка, кряжистый и кривоногий.

— Лохаг, к тебе... там... это... — обратился он к Таруласу, коверкая эллинскую речь. — Девишька.

— Девушка? — в недоумении переспросил его лохаг. — Что ей нужно?

— Гы-гы-гы... — заржал Пилумн. — То-то и оно, брат. Ты уже начал забывать, что девушкам от нас нужно. Веди её, узкоглазый, сюда. Да смотри, чтобы поменьше видели. Иди, иди, — подтолкнул он замешкавшегося аспургианина к выходу.

Тарулас меланхолично пожал плечами и поторопился натянуть кафтан. Пилумн, пригладив вихры, принял молодецкий вид, выставив вперёд левую ногу и положив правицу на рукоять меча. Только Руфус смешался и, закутавшись в плащ, выбрал самый тёмный угол.

Девушка была светловолоса, стройна и улыбчива. Приветливо кивнув Руфусу и Пилумну, она непринуждённо, будто знала его по меньшей мере добрый десяток лет, обратилась к Таруласу:

— Хайре, лохаг. Моя госпожа, несравненная Ксено, приглашает тебя и твоих друзей разделить с ней трапезу.

— В самый раз... — расплылся в улыбке Пилумн и лукаво подмигнул Руфусу, от смущения красному, как варёный рак.

— Мы благодарим твою госпожу за её доброту, — лохаг строго посмотрел на развеселившегося Пилумна. — Но я не думаю, что такие неприметные личности, как воины полуварварской хилии, могут усладить взор первой красавицы Пантикапея. Передай ей от нас низкий поклон и наши лучшие пожелания. К тому же мы сейчас должны проводить учебные поединки.

Недоумевающий Пилумн, уже предвкушавший обильный обед в славящемся на всю столицу Боспора гостеприимством и редкими заморскими винами доме гетеры, хотел было возразить приятелю, но, натолкнувшись на его жёсткий непреклонный взгляд, прикусил язык: по опыту общения с бывшим центурионом он знал, что тот почти никогда не совершает необдуманных поступков. Поэтому наш обжора и забияка, в душе негодуя и свирепствуя, потупился и присоединился к безмолвствующему Руфусу — бывшего кормчего при виде Аней, служанки Ксено, казалось, хватил столбняк.

— Ах, учения, поединки... — с пренебрежением отмахнулась Анея от доводов Таруласа. — Хитрецы... — она погрозила тонким изящным пальчиком. — Держи, лохаг, — Анея протянула Таруласу вощёную табличку с надписью. — Моя госпожа предполагала нечто подобное, а потому испросила согласие на увольнительную у вашего начальника.

— Похоже, это не приглашение, а приказ, — хмуро заметил Тарулас, бросив око на «верительную» грамоту Аней.

— Поверь мне, что это самый сладкий приказ, какой только может получить воин, — смеясь, ответила ему Анея. — Поторопитесь, и вас ждёт встреча с самыми красивыми и нежными девушками Пантикапея.

—Ну, если так... — сделав постное лицо, Пилумн решительно направился к выходу, стараясь не встречаться взглядом с Таруласом.

За ним, виновато потупясь, загромыхал тяжёлыми воинскими сандалиями и Руфус — пожалуй, впервые за всё время знакомства с бывшим центурионом он осмелился поступить вопреки его воле. Но взгляд, которым Анея одарила Руфуса, напрочь лишил гиганта способности не только кому-либо повиноваться, кроме золотоволосой фракийки, но и здраво соображать.

Тарулас, исподлобья зыркнув в наивные и простодушные глаза служанки Ксено — чересчур наивные и простодушные, чтобы в это можно было поверить, — тяжело вздохнул про себя и мрачно зашагал вслед приятелям. Он понимал, что своенравная красавица-гетера позвала на обед лохагов аспургиан вовсе не из-за мужских достоинств, а по причине несколько иного свойства, пока ему неведомой. И от этого измученное невзгодами и скитаниями сердце старого легионера в предчувствии беды больно сжалось и трепыхнулось не в такт — как бы не пришлось расплачиваться за поистине царское угощение в триклинии Ксено слишком дорогой ценой.

...Вина, конечно, мы пили и получше, но на закуски жаловаться грех, — рапсод Эрот с видимым удовольствием наполнил свою довольно вместительную чашу. — Что скажешь, брат? — обратился он к возлежащему рядом борцу Калусу.

Тот только промычал что-то невразумительное в ответ, вонзая крепкие зубы в запечённого в тесте гуся.

— Я и не сомневался в твоём мнении на сей счёт. Хотя, если честно, мне нравится, что этого благословенного напитка здесь больше, чем вдоволь. И самое главное — за это не нужно платить, — продолжал трепаться рапсод, закусив очередную порцию выдержанного косского вина виноградиной. — Что весьма существенно в нашем, прямо скажем, аховом положении. Не так ли? — снова спросил он своего соседа по пиршественному столу.

Но Калус в ответ лишь звучно отрыгнул и поторопился протолкнуть застрявший в горле кусок мяса поистине богатырским глотком пьянящего напитка.

Вовсе не смутившись от такого невнимания к своей персоне, Эрот украдкой переправил под стол приличный кусок дичи лохматому Фату, неизменному спутнику странствующего скитальца-рапсода. Как пёс попал в триклиний Ксено, оставалось загадкой не только для её гостей, но и для весьма бдительных слуг гетеры. Уж они-то точно знали, что этот пронырливый прохиндей, вор и обжора, каких свет не видывал, в списке приглашённых не значился. Впрочем, переживания прислуги мало волновали притаившегося Фата, мощными челюстями неутомимо перемалывающего в муку полуобглоданные кости и всю снедь, какую только мог бросить под стол его хозяин.

Задумчивый и мрачный Тарулас ел и пил мало и неохотно. Несмотря на тёплый и вполне дружеский приём, оказанный ему и его приятелям пассией самого царя Перисада, какие-то смутные, недобрые предчувствия томили душу лохага. В отличие от большинства гостей, возлежащих на мраморных скамьях триклиния, он сел на инкрустированный перламутром дифр в дальнем углу, где на кованых гвоздях висели какие-то венки, украшенные лентами. Пилумн и Руфус, поколебавшись, не последовали примеру своего общепризнанного вожака, и, нимало не смущаясь, вольготно расположились на пиршественных ложах, застеленных шкурами леопардов, похоже, привезённых купцами из Колхиды. Как обычно, они пили и ели каждый за троих, а потому вскоре неунывающий Пилумн уже тискал румяную фракийку, одну из подружек хозяйки дома, а более степенный Руфус пытался привлечь внимание Аней, как бы невзначай выставляя напоказ свои и впрямь впечатляющие бицепсы и невпопад подмигивая светловолосой прелестнице.

Кроме наших друзей, Ксено, её служанки, рапсода и Калуса, в триклинии было несколько девушек-гетер, в основном чужеземок, недавно приехавших в Пантикапей на заработки, а также приятели борца, атлеты рангом пониже, все молодые и звонкоголосые здоровяки. Среди них совсем потерялся невзрачный с виду худощавый мужчина, с морщинистым, загорелым до черноты лицом, испещрённым шрамами. Он неторопливо и сосредоточено потягивал вино, углублённый в свои мысли, — видимо, не очень радостные.

Блуждая невнимательным взглядом по развеселившимся сотрапезникам, Тарулас неожиданно почувствовал, как в лицо плеснуло жаром: в него, словно обоюдоострый клинок, вонзился взгляд худощавого. Чёрные, бездонные глаза неизвестного, казалось, метали молнии, лицо его, словно изваянное из растрескавшегося придорожного камня, светилось радостной улыбкой. Неизвестного? Отнюдь — в той, прошлой жизни, когда лохаг носил имя Рутилий и был ближайшим соратником Аристоника Пергамского, ему доводилось встречаться с этим человеком и не один раз...

— Достопочтенные гости, не кажется ли вам, что кроме дионисиевых услад существуют и иные, несколько забытые нами? — смеясь, обратилась Ксено к присутствующим в триклинии.

Молодым людям, среди которых не было состоятельных, чтобы каждодневно пить столь превосходные вина и вкушать не менее редкие и отлично приготовленные яства, так не казалось; но, как известно, маслом кашу не испортишь, и гости дружными криками и рукоплесканиями встретили появление Эрота, как раз показавшегося на пороге триклиния — он возвращался из нужного места.

— Тише, тише, мои дорогие! — вскричал изрядно подвыпивший рапсод, потрясая руками. — Моя муза не терпит славословий и любит благосклонное внимание. Подвинься, любезнейший... — бесцеремонно оттолкнув кого-то из юношей, Эрот потянул к себе кифару и ударил по струнам.

Веселье было в самом разгаре, когда всё ещё не пришедший в себя от изумления Тарулас вдруг услышал над ухом тихий голос Аней:

— Иди за мной, лохаг...

Он повиновался без лишних расспросов. Анея провела его через перистиль в небольшой, ухоженный сад. Там, на мраморной скамье у тихо журчащего нимфея*, сидела, закутавшись в тонкую персидскую накидку, хозяйка дома. Лицо её было бледнее обычного, а у уголков полных губ пролегли скорбные складки. Оставив их наедине, Анея неслышно ушла.

— Осень... — Ксено подняла со скамьи жёлтый лист и долго рассматривала его, поворачивая так и эдак, будто пыталась разгадать некий сокровенный смысл в узоре тёмно-коричневых прожилок. — Присаживайся... — наконец, будто очнувшись, подняла глаза на Таруласа и подвинулась, освобождая для него место.

Лохаг с невозмутимым видом сел рядом с Ксено и с холодным безразличием ответил на её испытующий взгляд. Она почему-то вздохнула и удовлетворённо улыбнулась.

— Таким я тебя и представляла...