Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 86)

— Вот как... Это меняет дело. Но, согласись, ты был неправ, — разбойник указал на убитых. — И платить этот долг придётся мне.

— Как знаешь... — пожал плечами юный воин, и в тот же миг у него в руках появился лук со стрелой, нацеленной на галерника. — Если они тебе так дороги...

— Ты меня убедил, — спокойно ответил разбойник, даже не пытаясь закрыться щитом, — он знал, что юный варвар отпустит тетиву прежде, чем он шевельнётся; а в его меткости он уже успел удостовериться. — Прощай, — бывший галерный раб неторопливо повернул коня, при этом подставив юноше совершенно незащищённую спину, и медленным шагом направился к выходу из балки.

Восхищенный храбростью противника и его пренебрежением к жизни, юный воин некоторое время наблюдал за ним, а затем спешился и подошёл к Митридату.

— Савмак, ты выручаешь меня уже второй раз, — подставляя связанные руки под нож юноши, сказал понтийский царевич.

Он наблюдал всю схватку от начала до конца, и его удивление воинским мастерством и храбростью юноши было безграничным. Пожалуй, этот скифский царевич мог бы стать ему верным другом и соратником.

— Я тебе признателен, — продолжил он разговор, разминая затёкшие ноги. — Знаешь, какое сейчас у меня самое страстное желание? Ответить тебе тем же. И, клянусь Дионисом, я никогда ничего не забуду и постараюсь вернуть долг с лихвой. Вот тебе моя рука.

Посмотрев исподлобья на Митридата, юный скиф молча пожал протянутую руку и без разбега, одним прыжком, вскочил на спину саврасого.

— Поторопись, скоро стемнеет. Путь неблизок,— коротко сказал он, тревожно осматривая кромки обрывов балки, — появись там вражеские лучники, за их жизнь нельзя будет дать сломанной стрелы.

Митридат собрался быстро, и вскоре они скакали по степи, ведя в поводу коней разбойников. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, но грязно-оранжевые тучи постепенно размывали его огненный лик, и равнина, иссушенная летним зноем, казалась огромным бездымным костром, от которого раскалился докрасна небосвод.

Охотничий лагерь они заметили по многочисленным дымным столбам, подпирающим предзакатное небо. Но ещё раньше соколиный взор Савмака отметил необычное оживление, царившее на равнине куда ни кинь взглядом. Небольшие отряды всадников разлетались по степи, будто круги от брошенного в воду камня. Похоже, встревоженный долгим отсутствием Савмака и Митридата, царь Боспора снарядил поисковые группы.

Один из таких отрядов, заметив юношей, с гиком и разбойничьим свистом помчал им навстречу.

— Царевич! — обратился к Савмаку рыжекудрый миксэллин, отпрыск знатного рода, лохаг Пятой Мирмекийской фаланги. — Дурные вести... — Он замялся, подыскивая слова. — Прости, что принёс их именно я... но таков приказ.

— Говори, — внутренне сжимаясь, кивнул Савмак.

— Гонец из Неаполиса Скифского... Умер царь Скилур. Ты должен ехать... Скорблю вместе с тобой... — миксэллин низко склонил голову, не решаясь посмотреть на царевича.

Не сказав в ответ ни слова, Савмак медленно зарысил в направлении лагеря. Митридат с сочувствием вздохнул и попустил поводья. Конь понтийского царевича, видимо почуяв внутреннее состояние хозяина, нехотя перешёл на небыстрый бег. Перед мысленным взором Митридата, заслонив необъятную степь, всплыло лицо отца. Широко открытые глаза Митридата Евергета, казалось, буравили мозг сына. И они взывали о мести.

ГЛАВА 4

«Царь скифов, или, как они себя именуют, сколотое, Скилур почил на рассвете... Уже пятый день в Неаполисе траур, варвары ходят в обносках с исцарапанными согласно обычаю лицами. Многие прокалывают левую руку стрелой, а личные телохранители царя отрезали по кусочку уха. Среди жён и наложниц плач и стенания. Трудно сказать, из-за чего более: то ли потому, что жаль своего повелителя, то ли по причине более веской и значимой для одной из них — по древним законоуложениям несчастная, на которую падёт жребий, будет похоронена рядом с мужем...»

— Бр-р! — содрогнулся придворный эмпор царя Скилура эллинский купец Евмен. Варварская страна, варварские обычаи... Что меня здесь держит? — он в горестном недоумении покачал головой, отхлебнул добрый глоток вина и снова приналёг на стилос.

«Впрочем, может так случиться, что на этот раз обойдётся без человеческих жертв. Насколько я знаю, Палак и Зальмоксис воспротивились жрецам и части старейшин, настаивающих на точном соблюдении древнего обряда. Видимо, сказывается эллинское воспитание...»

Евмен отложил в сторону исписанный пергамент и взял чистый. От непривычных для него литературных трудов ломило кисть руки, а на лбу выступила испарина. Придворный эмпор взялся за стилос не по своей воле, а для того, чтобы составить тайное донесение херсонеситам, чьим агентом он был уже много лет.

«Уже почти закончены приготовления к похоронам: тело царя набальзамировали и покрыли воском, резчики по дереву вызолотили погребальную колесницу, каменных дел мастера вывели свод мавзолея, где положат Скилура, жрецы отобрали для поминальной тризны бычков и коней, а энареи посадили в клетку одного из сторожевых псов. Его кормят до отвала, чтобы заколоть у входа в гробницу. Теперь ждут только номархов и царя роксолан Тасия, друга и союзника Палака; по их прибытию похоронная процессия отправится по городам и землям Скифского царства — подданные Скилура должны проститься с ним и проводить в последний путь. Исходя из вышесказанного, думаю, что скифы не будут тревожить Херсонес по меньшей мере до весны следующего года».

Эллинский купец смахнул с чела капли пота, облегчённо вздохнул и, скатав пергаментные листики в тонкую трубочку, запихнул их в пустотелый посох из обожжённого дерева. Затем, расплавив над жаровней с пылающими древесными углями свинец, залил им отверстие и с довольным видом поставил своё произведение в угол. Завтра эта невзрачная с виду палка, на самом деле из-за свинца достаточно грозное оружие, отправится вместе с купеческим караваном в Ольвию, откуда на таврской биреме поплывёт в Херсонес.

Когда Евмен вышел из дома, Неаполис уже проснулся. Но было удивительно тихо и безлюдно на его улицах, и только псы грызлись из-за невзрачной с виду суки, наблюдавшей с удовлетворённым видом, как её ухажёры полосуют друг друга острыми клыками. Разогнав пинками собачью свору, купец направил стопы к царским амбарам, где скрипели колёса и была слышна негромкая перебранка слуг и наёмных воинов охраны будущего торгового каравана — несмотря на траур, он обязан был продолжать отправку скифской пшеницы на склады Ольвии, откуда её повезут на осенний хлебный эмпорий.

Придворный эмпор почившего царя Скилура уже было свернул в проулок, сокращавший дорогу к амбарам, как вдруг его взгляду открылось нечто такое, от чего ему сразу расхотелось заниматься набившими за последний месяц оскомину хлебными делами.

С того места, где он стоял, была хорошо видна площадь у главных ворот скифской столицы, куда въезжала небольшая группа всадников, судя по пёстрым значкам-вымпелам на копьях, воинов Боспора. Такие гости теперь, после заключения мирного договора с Перисадом, не были в диковинку. Однако проницательного Евмена поразило другое — боспорцев встречал сам Зальмоксис, принаряженный в лучшие одежды. А достаточно хорошо зная затворнический характер военачальника скифских катафрактариев и на большие царские приёмы хаживавшего весьма редко, Евмен уверился в мысли, что эти гости — люди не простые, может быть даже посольство самого повелителя Боспора. Впрочем, такую возможность купец отмёл сразу — чужестранных посланников обычно встречали старейшины или скептухи, но уж ни в коем случае не второе теперь после Палака лицо скифского царства. А когда предводитель боспорцев спешился и обнялся с Зальмоксисом, Евмен, ни мало не раздумывая и не смущаясь не свойственной его положению и комплекции прыти, едва не бегом припустил к воротам, куда постепенно начал стекаться и праздношатающийся городской люд.

Он подоспел как раз вовремя — Зальмоксис и предводитель боспорцев, о чём-то тихо беседуя, направились во дворец, а не в общественное здание для знатных приезжих. И это тоже было необычно. Сгорающий от любопытства, как нам уже известно отнюдь не праздного, Евмен примкнул к кучке скифской знати, почтительно следующей за военачальником катафрактариев. Купец старался рассмотреть приезжего вельможу, но ему был виден только профиль. Им оказался молодой человек приятной наружности с бесстрастным закаменевшим лицом и надменно поднятым подбородком. Коротко, на эллинский манер, подстриженные волосы юноши прикрывал неглубокий шлем из турьей кожи с приклёпанным нашейником, на широкие прямые плечи был накинут дорожный утеплённый плащ из тонкой валяной шерсти, из-под него временами посверкивали дорогие доспехи фракийской работы, а у широкого пояса висел акинак с клинком, длина которого была не менее чем на ладонь больше обычной. Единственным украшением, насколько успел подметить Евмен, оказалась массивная шейная гривна. Ноги юноши в скифских сапожках ступали мягко и по-кошачьи цепко, от чего он казался хищником, подкрадывающимся к жертве.

Евмен мучительно пытался вспомнить, на кого похож этот юноша, в чьих жилах, судя по внешнему облику, явно текла варварская кровь. И только когда знатный боспорец несколько замешкался у двери царских покоев, мельком посмотрев на сопровождавших его и Зальмоксиса скифов, придворный эмпор едва не ахнул от удивления: знакомый по частым встречам взгляд Палака, беспощадно острый и, казалось, вонзающийся в мозг, обжёг опешившего купца холодным, а от этого вдвойне жгучим пламенем.