Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 68)

Однако войдём вместе с красавицей Ксено в конюшню. Там царило обычное после скачек оживление: благородных жеребцов кутали как малых детей в попоны, уставшие наездники бесцельно слонялись из угла в угол — мысленно они были ещё на скаковом поле и пытались осмыслить свои ошибки, — а гиппотоксоты шумно поздравляли Савмака с победой. Немногословный юноша, пунцовый, как мак, не знал, куда деваться, и когда в конюшне появилась блистательная Ксено, он вздохнул с облегчением и поторопился отойти подальше от своих товарищей, набросившихся на красавицу, словно мухи на мёд.

Но Ксено, достаточно холодно отвечая на приветствия, направилась к наезднику в чёрном плаще, скакавшему на серебристо-сером жеребце. При виде прекрасного личика он вздрогнул, будто его огрели нагайкой, и склонил голову, как провинившийся мальчуган.

— Странно, — сказала она, обращаясь к Анее. — Странно, что я до сих пор не замечала в этом человеке откровенного угодничества и отсутствия ума, — Ксено рассматривала наездника с брезгливым сочувствием, будто перед ней было отвратительное насекомое с оторванной конечностью. — Проиграть скачки на таком великолепном коне — это нужно уметь.

— Но, госпожа... — жалобно простонал наездник.

— Я исправлю свою ошибку, — красавица надменно вздёрнула чернокудрую головку. — С этих пор в твоих услугах я не нуждаюсь. Анея, распорядись, чтобы конюхи забрали коня, а он пусть идёт на все четыре стороны. Одежду пусть оставит себе — мне эти испоганенные обноски ни к чему. Только в страшном сне можно представить, что кто-либо из моих наездников когда-нибудь наденет её... бр-р!

Наездник, смазливый малый с глубоко посаженными хищными глазами, хотел что-то сказать в своё оправдание, но, встретив непреклонный взгляд Ксено, в этот миг похожую на разъярённую пантеру, безнадёжно склонил голову и побрёл, пошатываясь, как пьяный, к выходу.

Удивительно, но сочувствия отверженный у наблюдавших достаточно жестокий поступок красавицы не вызвал — все смотрели на неё с немым обожанием и восхищением. Однако её карие глаза остались холодны и равнодушны к этим знакам внимания — поклонников у капризной прелестницы было великое множество. Правда, никто из них, даже самые знатные и богатые, не могли похвастаться мужской победой над своенравной Ксено, одинаково любезной со всеми; она властвовала, царила, смущала умы своей образованностью и остроумием — но не более.

Изгнав неудачника, Ксено, тем не менее, уходить не спешила. Её взгляд блуждал по лицам наездников и гиппотоксотов, явно кого-то выискивая. Наконец она приметила в дальнем углу Савмака — в этот момент он пытался ублажить саврасого разнообразными лакомствами, от пучка свежескошенной сочной травы до душистой лепёшки с солью. Но вожак был непреклонен; устав от бесплодных попыток разметать жерди стойла, он в ответ на ласковые слова Савмака скалил зубы и с яростным хрипом пытался укусить юношу.

Ксено решительно направилась к Савмаку. Он заметил её только тогда, когда она подошла вплотную. Глянув исподлобья на красавицу, юноша коротко поклонился и занялся замысловатой упряжью, предназначенной для укрощения диких коней.

— Прими мои поздравления, — с обворожительной улыбкой кротко сказала Ксено. — Я восхищена.

— Спасибо, госпожа... — с трудом выговорил Савмак, чувствуя, как бешенно заколотилось сердце, — голос красавицы был чист и мелодичен, будто журчанье горного ручья.

— Я хочу, чтобы ты служил у меня, — без обиняков предложила Ксено, явно не предполагая отказ. — Стол, одежда и плата в десять раз больше, чем ты получаешь сейчас.

— Премного благодарен, — вежливо поклонился Савмак. — Но я на воинской службе, у меня договор.

— Ах, какие преграды — договор... — насмешливо улыбнулась девушка. — Если ты согласен, уже завтра покинешь казармы, чтобы никогда туда не возвращаться. По рукам?

— Госпожа, я гиппотоксот, — Савмак выпрямился и строго посмотрел на Ксено. — Негоже воину уподобляться изнеженным сибаритам даже ради больших денег. Нет.

— О боги, что он говорит? — красавица опешила. — Ты... отказываешься?!

— Не сочти меня невежливым, но я всего лишь простой воин. Думаю, что ты найдёшь себе наездника гораздо лучше, чем я. Сегодняшняя победа — просто счастливый случай.

— Анея, что я слышу? — Ксено была возмущена до глубины души. — Он посмел мне отказать. Мне! — она высокомерно взглянула на Савмака и поморщилась. — Фу, от этого варвара несёт псиной. Пошли. Большего унижения мне ещё не довелось испытать. И от кого?!

Одарив благосклонной улыбкой наездников и гиппотоксотов, изумлённых невероятной с их точки зрения глупостью юноши, красавица с царственным величием пошла к выходу. Хмурый Савмак, задетый последними словами девушки за живое, снова вернулся к своему занятию, не обращая внимания на галдёж, поднявшийся с уходом Ксено. В его душе бурлил гнев. Он ненавидел эту бесцеремонную красавицу. И теперь все колебания и сомнения были отброшены — он должен бежать из Пантикапея как можно быстрее, пусть даже это будет стоить ему жизни...

— Жизнь прекрасна... если, конечно, хорошо к ней присмотреться, — философствовал с набитым ртом Тиранион; теперь ему принесли лепёшки с мёдом и кувшин выдержанного вина; уже где его сыскал быстроногий вольноотпущенник-разносчик, трудно было сказать, но по угодливо-восторженным взглядам, которые он бросал на грамматика, становилось ясно, что для синопского гостя, если только тот прикажет, он готов достать божественный нектар.

— Самое удивительное, но сегодня я с тобой согласен, — отвечал ему в тон благодушествующий поэт. — Можешь мне не поверить, но когда я ставил на буланого, то вовсе не верил в его победу. Просто каприз, шутка, назовём этот порыв как угодно.

— Если в следующий раз ты надумаешь так шутить, то, будь добр, предупреди меня заранее, — проворчал Тиранион.

— Но в этом и заключается, любезный друг, вся прелесть жизни! — воскликнул Мирин. — Всё наше существование — игра в кости. Чет, нечет, у кого больше. Комбинации бывают самые невероятные, а выигрыш редко достаётся самому умному и достойному.

— Судьба... — проглотив очередной кусок, ответил грамматик и потянулся за чашей.

— Не путай судьбу с удачей. Фортуна — это предначертанное и незыблемое. А вот удача сродни узелкам, случайно получающимся на пряже Клото. Я не сомневаюсь, что это просто проказы богини Тихе*. Так сказать, для разнообразия, чтобы жизнь не показалась пресной и ненужной. Всё игра, игра, мой друг. И мы даже не актёры, а бусины, нанизанные на нить судьбы и вообразившие, что без них шея, ну, никак не может существовать.

— Умно, но бездоказательно, — Тиранион с сожалением посмотрел на пустой кувшин. — Я готов с тобой спорить... но не сегодня, — он с довольным видом похлопал себя по животу. — Когда я сыт, мне плевать на любые мудрствования, ибо моё чрево не переносит длинных речей и излишне резких телодвижений. И знаешь, я готов выдержать любое количество узелков, напутанных Тихе, пусть даже от этого нить Клото окажется короче вдвое. Видишь ли, я не аскет, и длинная, но голодная и тягостная жизнь меня вовсе не прельщает.

— Я так и знал, что ты это скажешь, — смеясь, Мирин развёл руками. — Ладно, оставим споры и посмотрим на что способны лучшие пантикапейские гиппотоксоты...

Актёры ещё сворачивали свой реквизит, а на скаковое поле уже вывели первого из коней, свирепого лохматого дикаря, храпящего и брыкающегося. Его удерживали на арканах шесть конюхов. Укротитель, широкоплечий угрюмый гиппотоксот.

не спеша поднялся на невысокий помост и, бормоча слова молитвы неизвестно каким богам, прыгнул на спину жеребца, которого с трудом подвели к этому столь необходимому в объездке приспособлению. Конюхи разом сдёрнули петли арканов, и конь, закусив удила, вихрем помчал по скаковому полю. Впрочем, бежал он недолго: у первого поворота жеребец неожиданно резко остановился и только завидная цепкость и самообладание спасли гиппотоксота от падения через голову коня.

Но следующий ход в этом поединке был для наездника совершенно неожиданным — конь встал на дыбы, и когда гиппотоксот для равновесия, чтобы он не опрокинулся на спину, лёг жеребцу на шею, дикарь вдруг с силой мотнул головой и повалился на бок. Наездник покатился по земле, как спелая груша. Освободившийся от необычной ноши, конь, вместо того чтобы ускакать куда подальше, вскочил на ноги и бросился на обеспамятевшего наездника, норовя зашибить его копытами, как он, видимо, не раз поступал с волками в степных просторах. Только самоотверженность конюхов, верхом на лошадях сопровождавших чуть поодаль гиппотоксота-неудачника, спасла ему жизнь: в воздухе зазмеились арканы, и дикарь, остановленный на бегу жёсткой удавкой, хрипя и пенясь от бессильной злобы, вновь завалился на известняковую крошку скакового поля.

Второго, третьего и четвёртого укротителей постигла та же участь, что и первого гиппотоксота. С одной лишь разницей — все трое, похоже, просто испугались. Не дожидаясь печального конца, они торопились спрыгнуть с коней раньше, чем те успевали опомниться и освоиться с необычным шумом гипподрома, чтобы приняться за наездников всерьёз. На трибунах стоял возмущённый гул, многие свистели и швыряли в струсивших укротителей объедками и презренной медной монетой, подаваемой только нищим и бездомным. А царь Перисад сидел мрачнее грозовой тучи. Сегодня явно был несчастливый для него день, и даже бабка, Камасария Филотекна, старалась не замечать, сколько он осушил чаш крепкого вина, а тем более, не пыталась его остановить — в гневе, что, впрочем случалось редко, внук сметал всё со своего пути, как разъярённый бык.