Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 63)

Наконец паломник шевельнулся, намереваясь отправиться восвояси, и слуга в поклоне предложил ему свою руку, на которую господин и оперся.

Когда они вышли наружу, на ясный свет, Савмак с удивлением воззрился на человека в плаще: им оказалась немолодая женщина с бесстрастным лицом, напоминающим раскрашенную маску. На голове у неё был тонкий золотой обруч, украшенный каменьями, уши прикрывали дорогие височные подвески. Холодно взглянув на юного скифа, она проследовала к калитке в стене акрополя, находившегося в сотне локтей от храма. Слуга, чьё безбородое женское лицо подсказало Савмаку, что это евнух, семенил рядом, приспосабливаясь к мелкому женскому шагу. Сзади шёл каменноликий телохранитель, топая, как слон.

Уже у самой калитки женщина вдруг остановилась и ещё раз посмотрела на царевича, теперь уже гораздо пристальней. От этого взгляда у юноши забегали по спине мурашки; быстро отвернувшись, он поторопился войти в храм, где его ждал жрец Кибелы, худой, как щепка, фригиец с тёмным, иссушенным лицом и голодными волчьими глазами. Не переставая думать о престарелой паломнице, Савмак бросил в чашу в руках жреца серебряную монету, а затем насыпал в углубление алтаря немного муки и щедро полил её смесью вина с мёдом — кувшинчик с этими жертвенными дарами он принёс с собой. Царевич просил у Матери Богов только одного — помочь ему побыстрее вернуться в Неаполис. Боги эллинов были чужды юному скифу, но Кибела напоминала Савмаку великую Апи*. Помолившись как мог, юноша быстро зашагал вниз, так как сумерки постепенно сгущались, и на городских улицах замелькали факелы. Впрочем, сегодня он мог и не спешить в казармы — его отпустили на сутки в связи с предстоящими празднествами по случаю прибытия послов Понта. Он и ещё несколько лучших наездников-гиппотоксотов должны были услаждать взор высокочтимых гостей укрощением диких жеребцов...

Камасария Филотекна вопросительно посмотрела на евнуха, помогавшего телохранителю запирать тяжеленным засовом калитку акрополя:

— Кто этот юнец?

— О ком изволишь спрашивать, о мудрейшая? — в недоумении воззрился на неё Амфитион.

— Глупец! — вдруг рассердилась царица. — Куда смотрели твои глаза?

— А-а... — наконец понял евнух, что Камасария имеет в виду молодого паломника. — Не ведаю. Похоже, это варвар, гиппотоксот, судя по одежде.

— Мне его лицо знакомо... — в раздумье сказала царица. — Но откуда?

Амфитион пожал плечами. Сумасбродства Камасарии ему были не в новинку, поэтому он стоически ждал, что ей ещё взбредёт в голову. Лично для него юный варвар был пустым местом.

— Амфитион! — повысила голос царица. — Узнай, кто он и откуда... — И добавила тихо, про себя: — Мне он не нравится... От него исходит какая-то неведомая опасность... Где я могла видеть это лицо? Где и когда?

Евнух только сморщился страдальчески: бить ноги и ломать голову в поисках мельком встреченного варвара казалось ему верхом глупости. Но он оставил эти мысли при себе и лишь поклонился. Царица с подозрением посмотрела на его лисью физиономию и, высокомерно поджав губы, направилась по вымощенной известняковой крошкой дорожке в свои покои.

Савмак неторопливо шёл по Пантикапею, направляясь в сторону доков. В той стороне находилось жилище сторожа «Алкиона», отставного морского волка, где юношу должен был ждать Пилумн. Тяжёлый на подъём Руфус отказался составить компанию лохагу аспургиан и уже, наверное, спал — уж что-что, а это дело он любил. А Тарулас со своим лохом сегодня пошёл в ночной дозор.

Улицы уже обезлюдели. Только в харчевнях слышался говор и звонкие звуки кифар и авлосов*, да лениво тявкали бездомные псы, набившие животы потрохами на городской бойне.

Неожиданно впереди, среди беспорядочно расположенных домишек и мастерских пантикапейских ремесленников, раздался чей-то глухой вскрик, полный предсмертной боли, и донёсся шум драки. Савмак остановился в раздумье — ввязываться в потасовку ему не хотелось. Он оглянулся и мысленно выругался: ближайший переулок находился рядом, но, как знал юноша, он заканчивался тупиком. Обходить же квартал он не хотел — чересчур далеко и небезопасно: городской сброд не отличался человеколюбием и нередко вместе с деньгами и одеждой какого-нибудь беспечного пантикапейца или приезжего, рискнувшего прогуляться по этим подозрительным в ночное время местам, отбирали и жизнь.

Сокрушённо вздохнув, Савмак поправил ножны акинака и решительно зашагал в сторону дерущихся, судя по лязгу и скрежету, обнаживших клинки.

Ущербная луна над акрополем скупо освещала затаившиеся улицы и переулки окраины. Несколько человек в полном безмолвии пытались достать мечами прижавшегося к стене одного из домов мужчину невысокого роста и щуплого с виду. Двое уже покинули этот мир, и чёрная в ночи кровь медленно изливалась из их тел на неровную мостовую. Ещё один сидел чуть поодаль и стонал, зажимая рукой глубокую рану на груди.

Пока никем не замеченный, стараясь держаться в тени, Савмак на цыпочках двигался вдоль домов, тая дыхание и плотно прижимаясь к шершавому известняку стен. Тем не менее он невольно восхитился ловкостью щуплого мужчины, чей меч рисовал в лунном свете сверкающие круги. Нападавшие на него изо всех сил пытались пробить такую невиданную защиту, но это было всё равно, что пытаться просунуть палицу в колесо бешенно мчащейся колесницы.

Савмак уже было прошёл самый опасный участок в непосредственной близости от сражающихся, как вдруг ещё человек пять молчаливых убийц появились из темноты и присоединились к нападавшим на щуплого. Этого уже горячий нрав молодого скифа вынести не мог: обнажив акинак, он вихрем ворвался в круг, разя направо и налево. Ободрённый неожиданной поддержкой, щуплый что-то крикнул ему на незнакомом языке, но Савмак не понял. Впрочем, переспрашивать было недосуг — мечи шипели, как змеи, и запах крови, ударяя в ноздри, пьянил и будоражил юного воина, от чего он на мгновение забыл об осторожности.

— Сзади! — вскричал вдруг щуплый, и Савмак в невероятном кульбите, которому его научил Тарулас, едва успел спасти свою шею от коварного горизонтального удара.

— К спине! — между тем скомандовал незнакомец, и Савмак его понял — этому приёму он тоже обучился у лохага аспургиан.

Став спиной друг к другу, они удвоили свои усилия, медленно продвигаясь вглубь улицы, туда, где она разветвлялась узкими переулками. Там проще было скрыться, а из-за близко поставленных строений им не грозили коварные удары с боков.

— Держись ближе! — прохрипел незнакомец и неуловимо точным выпадом поразил в живот одного из нападавших.

Какое-то время среди них царило смятение — некоторые были ранены, а кое-кто дрогнул при виде мастерства противников.

Савмак мельком глянул вверх и неожиданно почувствовал, как радостно забилось сердце: совсем низко над проулком торчал толстый брус, к нему должна была крепиться вывеска мастерской, но её или ещё не повесили, или у ремесленника просто не хватило денег, чтобы заплатить каллиграфу*.

Юноша присел и, сильно оттолкнувшись, взлетел на брус, как на спину коня.

— Руку! — прокричал он озадаченному его исчезновением незнакомцу.

Тот отличался на удивление быстрой реакцией: едва услышав голос юного скифа, он сразу же сообразил, чего хочет его напарник; отбив очередное нападение, незнакомец бросил меч в ножны, и, подняв руки над головой, подпрыгнул. Савмак схватил его запястья и, напрягшись, сильным рывком выдернул из кучи врагов, как репу из песка. И спустя мгновение оба уже бежали по плоским крышам невзрачных домишек городской бедноты, не без основания опасаясь проломить тонкие, обмазанные глиной жерди...

Остановились они только среди каких-то развалин, заросших полынью и кустарником выше плеч. Незнакомец бросился словно пловец в воду в высокую траву и с блаженным видом закрыл глаза. Савмак прилёг рядом, подложив руки под голову.

— Благодарю тебя от всей души, брат, — отдышавшись, сердечно сказал незнакомец.

Наконец Савмак рассмотрел его лицо. Оно было сплошь покрыто шрамами. Но глаза незнакомца сверкали как уголья — молодо и, к удивлению юноши, весело.

— Что им было нужно? — полюбопытствовал Савмак, имея в виду нападавших; судя по тому, с каким остервенением они дрались, встретились эти люди с незнакомцем отнюдь не случайно.

— Луна вознамерилась потушить солнце, — широко улыбаясь, загадочно ответил незнакомец. — Тебя как зовут?

— Савмак... — буркнул юный скиф, раздосадованный уклончивым ответом таинственного незнакомца.

— Гиппотоксот... — то ли спросил, то ли подтвердил свою догадку его собеседник, опытным взглядом окинув парадную одежду Савмака.

Юноша промолчал. Пытливо посмотрев на его хмурую физиономию, незнакомец понимающе кивнул.

— Гелианакс, — назвал он своё имя. — Как и ты, здесь я чужак. А в чужой своре даже опытному псу приходится несладко, — Гелианакс заразительно рассмеялся.

Засмеялся и Савмак, от этих слов нового приятеля ему вдруг стало легко и спокойно.

— Идём, — сказал, поднимаясь, Гелианакс. — Я уже опаздываю. К тому же не исключено, что ищейки продолжают держать след, а нас тут только двое.

— Куда?

— Узнаешь, — опять улыбнулся Гелианакс. — По крайней мере, там мы будем в полной безопасности.

Савмак колебался недолго: по здравому размышлению, путь назад ему отрезан, а Пилумн был не из тех людей, кто впадает уныние из-за того, что кто-то, пусть даже друг, не пришёл на встречу. Тем более что старый морской волк по части застолья мало в чём уступал гиганту-римлянину.