Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 102)
— Теперь мы квиты, ржавый якорь тебе под ребро, — едва продохнул повеселевший пират. — А знаешь, я до сих пор жалею, что не предложил вам место в своей ватаге.
— Да, тут у тебя промашка вышла, — довольно загоготал Пилумн. — Ничего, это никогда не поздно.
Неизвестно, до чего бы они договорились, но им помешали аспургиане, притащившие на аркане истерзанного Оронта.
— Больсая насальника, деньга много... — орали они, обращаясь к Таруласу в надежде на выкуп.
— На кой он мне... — недовольно ответил лохаг и подозвал переводчика: — Скажи, пусть сами разбираются с ним. Если заплатит — хорошо, нет — воронью на поживу.
— Погодите... — Митридат пристально вгляделся в залитое кровью лицо перса. — Оронт?!
Заместитель начальника царского следствия Понта, взглянув исподлобья на юношу ненавидящим взглядом, снова уронил взлохмаченную голову на грудь.
— Оронт, — со сладострастной жестокостью в голосе подтвердил Митридат. — Он мой, Тарулас. Думаю, этого за него хватит, — он достал из перемётной сумы кошель с золотыми и передал его аспургианам. — Держите!
Варвары, распустив завязки, радостно возопили, увидев римские ауреусы. Старший из них швырнул Оронта под ноги Митридату и несколько раз поклонился юноше, что-то говоря на своём языке — благодарил.
— Гордий, костёр! — распорядился Митридат, не отводя гневного взгляда от ползающего у ног перса. — Ты меня долго искал, пёс, вот и нашёл. Я тебя не убью, не надейся на это. Но ты мне заплатишь за всё...
Костёр разожгли быстро — сушняка в балке хватало.
Митридат подошёл к связанному Оронту.
— Поднимите! — приказал он пиратам Селевка, оставшимся в живых; их было всего трое. — Вспомни, Оронт, моего наставника, Иорама бен Шамаха, замученного тобой и ещё кое-кем, до кого я скоро тоже доберусь. Вспомни! Ты гораздо хуже этих нанятых тобой разбойников, — показал юноша на лежащие вокруг тела подручных Фата. — Потому что они пытались всего лишь заработать на хлеб насущный пусть и таким недостойным способом, а ты, как ненасытный кровожадный зверь, столько лет терзал Понт в угоду римлянам и их развращённым лизоблюдам, этим предателям и мерзавцам. Нет тебе пощады! Пёс, пёс!
Митридат в гневе был страшен. Его глаза метали молнии, а голос напоминал рёв тигра.
— Гордий, давай! — позвал он слугу, копошащегося возле костра.
Оруженосец Митридата достал из яркого пламени раскалённую металлическую проколку с деревянной рукояткой (с её помощью воины чинили лошадиную сбрую), и подошёл к рвущемуся из рук пиратов Оронту, только теперь понявшему, какую участь ему уготовил Митридат. Раздался нечеловеческий вопль, и даже у видавшего виды Таруласа волосы стали дыбом.
— А теперь язык! — будущий басилевс Понта был неумолим; он наблюдал за муками Оронта с удивительным хладнокровием, и только уголки строго очерченного рта слегка подёргивались, обнажая зубы в садистской улыбке.
Это была его месть. И это было начало кровавого пути к трону и неограниченной власти...
Вскоре, бросив истерзанного перса (у него Гордий выжег глаза и отрезал язык) и забрав своих раненых и убитых, кавалькада взяла курс на Пантикапей. Митридат ехал далеко впереди. Ему никто не мешал предаваться размышлениям. Но была и иная причина, по которой юношу оставил в покое даже Селевк, — страх. Аспургиане, большие любители поболтать в походе, эти кровожадные номады, для кого содрать скальп головы врага было раз плюнуть, с дрожью в сердце и раболепным почтением поглядывали на Митридата, поражённые увиденным. Прикажи он сейчас им броситься со скалы вниз головой или в огонь, они сделали бы это не задумываясь...
Сутки спустя после этих событий на берегу Понта Евксинского, в уединённой бухточке стояли Митридат и Савмак. Миопарон Селевка болтался на якоре в тени скал — осторожный пират решил не дразнить без нужды сикофантов пантикапейского наварха, уже успевших рассмотреть, что за гости пожаловали в столицу Боспора. Поэтому он вышел вечером в открытое море, а затем, когда на Таврику опустилась ночь, причалил в этой бухте, находившейся на расстоянии пятидесяти стадий от города. Сигнальный костёр Селевку зажёг один из его тайных осведомителей; их было немало и на Боспоре — предводитель киликийцев платил не скупясь. Митридат, сердечно попрощавшись с царём Перисадом и от всей души поблагодарив за гостеприимство, от многочисленной охраны отказался. Он попросил лишь, чтобы до бухты его сопровождали аспургиане Руфус, Пилумн, Тарулас и скифский царевич Савмак: Митридат уже знал, что эти четверо могут разогнать целую вражескую рать.
— Пора, — задумчиво сказал Митридат, заметив машущего куском красной материи Селевка. — Попрощаемся...
Они крепко обнялись.
— Запомни, — усаживаясь в хрупкую лодчонку, прокричал юному скифу Митридат, — я всё ещё твой должник!
Савмак в ответ только грустно улыбнулся — он как-то незаметно сдружился с этим богатырём, и расставание принесло ему какую-то странную тоску, будто что-то осталось недосказанным до конца, не выясненным. Юноша уже знал, кто на самом деле «купеческий племянник», и схожесть их судеб поразила его до глубины души.
Эй, Тарулас, дорогой мой учитель фехтования! — между тем продолжал басить Митридат, стараясь перекричать шум прибоя. — А может, всё-таки поплывём в Понт?
— Благодарю, басилевс, — ответил Тарулас. — Ноя остаюсь здесь. Только запомни — моё настоящее имя Рутилий, я римлянин.
Пожалуй, единственный римлянин, не считая Руфуса, кому в бою я бы доверил свою спину, — рассмеялся Митридат и помахал ему рукой. — Прощай! И пусть хранит вас златокудрый Дионис и богиня Ма.
Миопарон поднял парус, и хищный нос судна нацелился на далёкую Синопу. Море вздыхало размеренно и тяжко, будто и его тронула грусть прощания. Только чайки радостно хохотали в вышине, приветствуя ясную тихую погоду, и садились на воду, чтобы окунуться в расплавленную бирюзу мелководья.
Глоссарий