Виталий Гладкий – Приключения 1991 (страница 90)

— Решающее слово за шефами?

— Ой, Виктор Петрович, — скривился Андрей. — Замнем для ясности. Меня-то по-глупому отловили. А они вам вообще не по зубам.

— Акулы?

— Ничего подобного. Как раз наоборот. Умные, образованные. Члены партии, между прочим. Всегда помогут, выручат... Ой, да чего там. Они эту нашу жизнь — насквозь. И вдоль и поперек.

— Лучшие люди? Герои нашего времени?

— А, вас не переубедить.

— Подумайте, Гребцов. Филантропия за чужой счет? Сначала нас с вами обирают, обманывают, грабят, сколачивают капитал, а потом из наших же денег нам и помогают — так, что ли? И это называется благотворительностью?

— Виктор Петрович, мне нельзя злиться. Не злись, печенка лопнет. Но вы несете такую чушь... Извините... Никто никого не грабит! Сами несут. На блюдечке с голубой каемочкой. Плата за услуги. Вы за свою работу получаете в кассе, мы — из рук в руки. Вы наемный рабочий и вкалываете на барина, а у нас — неподневольный раскрепощенный труд. И вся разница... Сказанули — грабят. У вас сразу — разбой, грабеж. Как будто по-другому нельзя... Да вы притворяетесь! Сами знаете: разбоем капитала не соберешь, Надежного капитала, я имею в виду... Надо быть веселым и находчивым. Главное — ум. Мастерство, опыт.

— Надеюсь, вы не станете отрицать, что ваша деятельность противоречит закону.

— Ой, — поморщился Андрей. — Закон. Дуделочка с сопелочкой. Жизнь идет, а закон стоит. Тошнит прямо... Прикажете ждать, когда чиновники прочухаются? Да там такое болото — ракетой не прошибешь!.. Им хорошо, их устраивает. Они же нарочно так сделали, что инициатива наказуема. Винтики им нужны, болтики, шпинделя. А если не тупан? Куда податься? Стена!

— Опасный путь. Так легко оправдать любое преступление. «Все позволено» — вот куда вы себя толкаете.

— Э, фигушки, Виктор Петрович. Немного соображаем. Есть преступления. А есть противозаконная деятельность, которая временно противозаконная. Потому что наверху не чешутся. Плевать им, хата с краю. Думать не хотят. Им людей уважать или там... Родину любить — предписания нет. Скоро отравимся и передохнем все, а им — трын-трава. Им план гони. Любой ценой.

— Послушать вас — прямо патриот.

— И если их вдруг разбудят, — с воодушевлением продолжал Андрей, — мать моя буфетчица! Оказывается, эта деятельность никакая не противозаконная, а самая что ни на есть полезная. Всем полезная, всему обществу... Здрасьте вам, очнулись. Тридцать, сорок лет спали, сажали, давили, выбрасывали людей на помойку, а выходит — ни за что! За то, что шевелились, хотели дело делать, а не с лозунгами маршировать.

— Начитались.

— Ой, бросьте. Пока своя башка варит, не жалуюсь. Надоело. Закон, закон. Да сейчас вам любой пятиклассник скажет, что закон у нас что дышло... Разве не так?

— Нет, не так.

— Был бы судья знакомый — вот и все ваши законы. Что я, не знаю?

— Отстаете от жизни, Гребцов. Все изменилось.

— Да?.. Не врите хоть вы-то! От вранья люди сохнут!

— С брани... С брани сохнут. А с похвальбы толстеют.

— От вранья — дохнут!.. У меня же информация почище вашей. Вот Трегубову закатали — отшумели, отчитались, даже в «Огоньке» тиснули, а тех, кто бражкой заправлял, кто из столицы нашей Родины вонючий вокзал сделал — с почетом на пенсию! Как же — нельзя. Они же шишки на ровном месте, для них закон не писан... Вот оно где, зло-то. Здесь... Это раньше — при Сталине, что ли? — слепые были. А сейчас — во, фигушки. Народ все видит и перестает верить.

— Неравнодушие — хорошо... Но мы отвлеклись, вы не заметили? И, кажется, не случайно заговорили на общие темы. Как вы считаете?

— А меня хлебом не корми — дай поговорить с хорошим человеком.

Они огибали пруд. День был серенький, но теплый. Старушки на лавочках разглядывали прохожих. Молодые мамы прогуливались с колясками, читая на ходу прессу. Дети кормили лебедей.

Кручинин заметил на балконе ресторана одного из дружков Гребцова. Он стоял, облокотившись о перила, и старательно делал вид, что смотрит, скучая, на воду.

— Ваши здесь?

— Не понял.

Кручинин подбросил шарик.

— Увиливаете, зачем? С какой целью? Кто вас этому научил?

— Аа, — отмахнулся Андрей. — Сам с усами... Коситесь... как среда на пятницу. Зря вы. Я не бандит. И кто их там долбанул — не знаю.

— Помогите следствию.

— А я что делаю?

— Философствуете. Комбинируете. Явно с чьей-то подачи.

— А, воду в ступе толочь. Давайте свои вопросы. Про понедельник я вам правду сказал — бездельничал, кайф ловил.

— Как провели день девятого сентября?

— Ну, встал. Сварил кофе. Сел завтракать. Но вы же знаете: спишь, спишь, а отдохнуть не дадут. Влетела Катька припадошная...

Кручинин слушал Андрея вполуха — он уже знал, каким будет рассказ, и на новые подробности не надеялся. И думал: нет, не опасен. К убийству, по всей видимости, отношения не имеет, случилась известная накладка, дорожки пересеклись случайно, однако то, что произошло потом и происходит до сих пор, случайным назвать нельзя. Есть за что уцепиться. И что разматывать есть. И в этой ситуации Гребцов фигура, безусловно, важная. Может быть, видел убийцу, не подозревая об этом. А может быть, знает, догадывается, но молчит. Вольницу свою боится потерять. На бульваре болтает охотно, а как под стражей? Не замкнется ли? Не озлобится? Пока больше всего его беспокоит фирма. Разумеется, он со своими дружками — пешки в большой игре, и за провал их ждет суровое наказание. Надо дать понять, что фирмой мы займемся попозже. Если вообще займемся. Пусть успокоится хотя бы на этот счет и дружкам передаст... Лихие ребята и без командира вполне могут наломать дров... И Мамонов, Мамонов. Похоже, они его действительно недолюбливают. И вряд ли были знакомы раньше...

— Скажите, Андрей, — прервал Кручинин рассказ Гребцова. — Почему вы решили, что третьим в Привольном находился именно Мамонов?

— А я и не решил. Я его вообще в глаза не видел — как я мог решить? Кто-то из их шайки. Вот это — точно.

— Почему?

— Почерк... Наш кооператив, Виктор Петрович, давно бы в трубу вылетел, если бы мы таких вещей не секли. А мы, между нами — бригада УХ?

— Удачливых хулиганов?

— Универсальных художников. Отличное обслуживание. Знак качества.

— Н-да, — сказал Кручинин. — Трудно жить на белом свете, — и подбросил шарик. — Вопрос, наверное, праздный. Но все-таки... Вот вы встретились с несчастьем... Ваши знакомые. Беда, горе... Не возникло у вас желание... ну хотя бы позвонить? Сообщить, поставить в известность? Не нас, конечно, мы для вас едва ли не нелюди. Родителей... Есть же у ваших знакомых папы, мамы.

— Глупости. Зачем? Им — труба. И вы приехали, опознали... А позвонить надо было. Позарез. Катьке — чтоб не дрыгалась. Да там автоматы все перекурочены.

— Мы опознали их не сразу.

— Понимаю. Упрекаете. Бесчувственный и все такое. Зря. Когда обратно ехал, боялся, как бы в кювет не залететь. Плелся еле-еле, даже грузовики обгоняли. Помню, еду и ни черта вокруг не узнаю. Вроде знакомое все, а чужое. Дома, деревья. Люди у магазина, алконавты. Другие. Меньше ростом. И не стоят, а колышутся как-то, извиваются...

Брать, решил Кручинин. Пусть посидит, погрызет себя. Неформалам вообще полезно, а с этого неплохо бы еще и сбить спесь. И пусть дружки его побегают, а мы за ними спокойненько последим.

В редких лиловатых сумерках на берег озера вышла старуха.

В руках у нее был тугой плотный узел.

Посмотрев внимательно окрест, она обломила березовый сук, оборвала с него ветки, деловито постучала им оземь, примеряя по руке, и медленно двинулась вокруг озера, всматриваясь в прибрежные кусты.

Обошла дважды.

Постояла, вслушиваясь.

Потом села на облюбованный пень и стала стягивать резиновые сапожки. Сдернув чулки, встала, спустила верхнюю юбку и, застегнув наглухо телогрейку, поправив платок, бесстрашно вошла в воду.

Ее белая нижняя юбка пузырилась и надувалась шатром.

Она неторопливо продвигалась вдоль берега, по пояс в воде, щупая палкой дно. Время от времени нагибалась, отворачивая голову, шарила рукой и доставала и отбрасывала корягу. Она прочесывала дно с завидной методичностью.

Не проронив ни звука, прошла в огиб более половины озера, пока не замерзла.

Вышла и поковыляла к месту, где оставила одежду.

Развязав узел, вынула сухую смену. Не спеша переоделась. Натянула детские сапожки, собрала мокрое и, опираясь о палку, с той же спокойной уверенностью зашагала в свою деревню.

С водонапорной башни за нею в бинокль наблюдал Михалыч.

— Здорово. Ты один?

— Ннн-нет.

— Без звонка, извини. Прищучили нас. Отец дома?

— Нн-ет.