Виталий Гладкий – Приключения 1991 (страница 81)

— И что из того? С чего вы переполошились?

— Давайте посмотрим. Одним глазком. Прошу вас. Это не займет у нас много времени.

— Пожалуйста, — сказал Кручинин, искоса, с новым интересом поглядывая на Изместьева. — Я просто не понимаю, что вас тут может так занимать?

— Захер-Мазох, — сказал Изместьев.

Они обошли сосняк и остановились на краю светлой полянки, откуда хорошо было видно, как солдаты занимаются строевой подготовкой. Командовал пухлощекий лейтенант с зычным натренированным голосом.

Изместьев смотрел жадно, с замиранием сердца и странно согнувшись, как будто подсматривал за чем-то, что видеть стыдно или невмочь.

Кручинин был поражен.

— Что с вами?

— Не поверите, душа обмирает, когда их вижу... За что?.. Кто мне объяснит — за что? За что гибнут наши мальчики?

— Вспомнили сына?

— Мир безумен. Понимаете? Безумен.

Кручинин мягко взял его под руку и повлек за собой.

— Пойдемте, Алексей Лукич. От греха.

Какое-то время они шли молча, и следователь видел, что Изместьев все еще там, все еще ловит стихающий голос лейтенанта, сапожный шварк и щелк затворов, и видел, что ему это доставляет боль.

— Ну? Успокоились?

— Да-да, простите... Нельзя злиться на свое время без ущерба для самого себя... Разумно... А я порой бываю злым. До безрассудства. Задыхаюсь от обиды и гнева.

— Сын?

— Не только... Растет несогласие, недовольство. И это — как пытка. Пытка несогласием.

— Невостребованный вы наш.

— Напрасно иронизируете. Неуместно и глупо, простите мне мою откровенность.

— Ничего, с этой стороны я защищен... Скажите мне, в чем суть ваших расхождений? Чем вам время наше не угодило?

— Долгая история.

— А мы куда-нибудь спешим?

— Вы... действительно хотите?

— Арестую. И не выпущу до тех пор, пока не расскажете.

— Что ж, — горько усмехнулся Изместьев, — может быть, именно вам, следователю... Ваша профессия — недоброй славы.

— Обещаю вам, Алексей Лукич, — улыбаясь, сказал Кручинин. И подмигнул. — Никаких показательных процессов.

— Времена изменились?

— Разве в этом дело?

— Хотите сказать, что вы человек с убеждениями?

Кручинин подбросил шарик.

— Недороги теперь любовные страданья — влекут к себе основы мирозданья.

— Не понимаю вас... Какой-то вы скользкий.

— Тем не менее, слушаю вас внимательно.

Изместьев вздохнул и подобрался, как перед прыжком.

Андрей сунул в лапу ресторанному вышибале, и они проскользнули внутрь.

Зал был заполнен на треть. Попахивало шальными деньгами и жареным мясом. У музыкантов заканчивался перерыв, они подстраивали аппаратуру. По ковровым дорожкам неслышно сновали вышколенные мальчики-официанты, а над столами, занятыми своими посетителями, стлался, завиваясь в кудри, зарубежный сигаретный дым.

— Там, — показал Севка.

Бармен, усатый, как «песняр», брезгливо скользнул по ним взглядом и ничего не спросил. Андрей ткнул в заставленную бутылками витрину.

— Нам бы к культурным ценностям.

— Новенькие?

— Бедовенькие.

Бармен потеребил рыжеватый отструек бесподобных своих усов. Подумал. И нажал кнопку.

За спиной его мягко отошла узкая низкая дверь.

— Счастье-это когда тебя понимают, — сказал Иван, обходя стойку. — Вы настоящий товарищ.

— Мать моя буфетчица!

— Да-а, — протянул Севка. — Царство уюта.

— И разврата, — фыркнул Иван.

Комната квадратненькая, небольшая. Все очень мило. Два торшера — полумрак. Кресла, мягкие стулья в четыре ряда. Телевизор фирмы «Сони». Около десяти человек ждали начала — сидели, курили, пили запрещенные коктейли. Две пары танцевали, обнимаясь напоказ. Дети старше тридцати — не допускаются. Прыщавый официант, по виду недоучившийся школьник, приблизился к ним с подносом, предлагая утолить жажду, Севка благородно ему отказал.

Над дверью зажглась лампочка голубого цвета, и грузный, суровый швейцар впустил очередного посетителя. Тот расплатился и сразу плюхнулся в кресло, поближе к экрану.

— Чужие порядки надо уважать, — сказал Андрей и протянул швейцару «чирик».

Тот вскинул брови эпохи застоя.

— Трое?

— Математик, — сказал Иван. — Илья Муромец, Алеша Попович и Добрыня Серпухович.

— Серпухович пусть выйдет.

— Папаша, — укоризненно сказал Андрей. — За ценой не постоим. Но за халтуру — вычтем.

— У нас плата вперед.

— А у нас назад, — сказал Севка.

Швейцар моментально надулся и сипло задышал — словно с детства не переносил дерзости.

За стеной грянул оркестр.

— Спокойно, папаша. Спокойно.

— Лучше послушай музыку.

Официант метнулся к двери, но Севка его отсек, а Иван защелкнул дверь на задвижку.

— Не волнуй публику, вохра.

— Что-оо? — скривился швейцар.