Виталий Гладкий – Приключения 1991 (страница 103)
В больнице 398/19 г. Ростова я впервые и в полной мере почувствовал, что такое Авторитет. Восхищенные взгляды и готовность повиноваться во всем тех, кто был моложе меня по возрасту. Уважение с налетом зависти сверстников. Изучающая внимательность старших по возрасту и зоновскому стажу рецидивистов. И осторожная, с затаенным коварством корректность администрации плюс к этому вольная пища, деньги, водка, наркота.
Стаc наводил порядок круто и жестко. По ночам из ШИЗО выдергивали «борзых», и кабель «отплясывал» по спинам и почкам з/к, которого предварительно заключали в наручники и завязывали рот тряпкой, чтобы «не дрыгался и не верещал», как говорил режимник Беседин из ИТК-398/10. Жестокость вошла в норму. Били в контролерской, били в кабинете ДПНК, били и в оперчасти и в режимной части, били за нарушение режима и просто за злобный взгляд в сторону администрации. Не били лишь в кабинете хозяина, кабинет был за зоной, и в кабинете замполита, из него уводили бить в контролерскую, так как в кабинете было много агитационных, правовых застекленных стендов и книжных шкафов с работами Ленина, Маркса, Макаренко и прочих, так что бить в нем было просто неудобно... Жестокость, возведенная в ранг закона, который осуществляли люди в погонах, называя это исполнением долга, была принята уголовным миром как естественность и неизбежность бытия.
Такое ли это нормальное и естественное явление Жизнь? Есть в ней что-то незаконное, выпадающее за рамки нравственного, что-то угрожающее чему-то такому, что больше ее самой. Жизнь — это какая-то опасность, тайная злонамеренность против чего-то, необъяснимого — Высшего. Так поселилась во мне мысль, которая философствующей угодливостью оправдывала меня, мое гаденькое существование в той жизни, которая именуется ИТУ, то есть само ИТУ несет в себе потенциал этой мысли. Ненависть к ней... Эта ненависть проявляется в з/к своеобразно, прихотливо и неизбежно. Человек, переживший длительное время «исправления», может выглядеть на первый и даже последующий взгляд и добрым и оптимистом-жизнелюбом, может обладать энергичным даром преобразования жизни, но где-то там, в глубине, даже сам не зная об этом, он будет излучать ненависть к жизни, не говоря уже о тех, кто эту ненависть проявляет конкретно...
...Вены трудно резать только в первый раз, затем легче. Все, кто лежал на наре, лениво наблюдая и лениво отговаривая резавшегося, оживленно вскакивают и тарабанят в двери камеры, вызывая начальство и крича: «Довели, псы!.. Крови захотелось!.. Вызывай хозяина!.. Доктора давай! Человек умирает!..» В надежде на то, что будет хотя бы небольшое смягчение режима в ШИЗО, то есть рассадят людей посвободней в камеры, уберут заглушки с окон, если лето, или пустят отопление, если дело происходит зимой, да мало ли... Для пущего эффекта можно лужицу крови поднять за один край (венозная кровь сворачивается, и лужица от нее становится словно недопеченный блин. —
...Нас везли на профилактику в Новочеркасскую тюрьму, а если соблюдать точность, то нас везли бить. Воронок (автозак) нещадно трясло. К этой тряске примешивалась тряска внутренняя, все знали, что бьют сильно, но вида не показывали... Шестеро, и это было плохо. Если везут на «профилактику» сразу человек 15—20, то есть шансы отделаться незначительными побоями, так как ударная группа контролеров устает бить долго. Попробуй помахать дубинкой на такую ораву, да так, чтобы дубинка прилипала к телу куда надо и как следует. А нас было шестеро, это хуже, это побьют от всей души, и мы знали об этом... Мы — это Крокодил, затем Сом, Худой, Боча, Сынок и я. Сом на воле работал шофером в колхозе, однажды в поле он с дружком выпил столько, что был в «зюзю», впрочем, как и его друг. Друг лег спать позади машины, в холодке, а Сом улегся в кабине. Проснувшись часа через три, он завел машину и стал сдавать назад, при этом машина наехала на приятеля и задавила его насмерть. Испугавшись, Сом закопал его в поле и два дня пил мертвую, а на третий явился в милицию с повинной.
Его посадили, затем осудили и дали десять лет л/с.
...Худой же был наркоша. На воле забрался в аптеку, там наглотался «колес», да так в ней и остался. Приехала милиция, а он в витрине аптеки встал и салют им пионерский отдает, зажав в салютующей руке двухкубовый шприц. Из витрины его, смеясь, милиция и забрала. Семь лет лишения свободы. Ну а Боча, так тот за крупный рогатый скот сидел. Угонял, продавал заготовителям через какие-то макли. Несколько лет этим занимался и получил в итоге тринадцать лет л/с. Сынок, тот по форточкам специалист. Сел в 18 лет за совершение 63 квартирных краж, «работал» в паре со взрослыми, получил пять лет, и теперь его везли с нами на профилактику, 19-летний заморыш, пацан, маленький и уже опасный... Ну и я, грабитель и насильник, еще и стукач вдобавок, шестой.
Едем, и чем ближе к Новочеркасской тюрьме, тем зловещей и неопределенней в своей определенности страх. Впрочем, мой страх оказался напрасным, меня не били.
«...Источник сообщает, что осужденный Дубровников (по кличке «Боча») после «профилактики» в Новочеркасской тюрьме выглядит психологически подавленным и напуганным. На мой взгляд, он «отойдет» от отрицаловки к «мужикам». Можно попробовать его для вербовки.
Зарубина в этот день, точнее, в первый вторник месяца, когда в колонию приезжает суд, освободили условно-досрочно, на стройки народного хозяйства, и этот же суд осудил «Шеву» на три года тюремного режима за злостное нарушение режима содержания.
Зарубина было за что отпускать, всегда послушный, дисциплинированный, член секции правопорядка, он был безотказен и умел в работе, исполнителен и честен. Ну а «Шева», конечно, заслужил свой трешник. Нарушитель, грубиян, начальника отряда капитана Клишу «псом» назвал, да и руки распускал, тому же Зарубину в морду заехал, и благодаря этому тот выглядел на суде «очень положительно», как пострадавший от отрицаловки.
Зарубин снес топором руку семилетнему парнишке, когда тот залез к нему в сад за персиками. «Шеву» осудили в колонию за то, что он в пьяном виде разбил стекло в милицейской машине, и ему за «нападение во время исполнения» втерли почему-то шесть лет... Зарубину дали пять лет л/с...
Полищук был «боссом», или как еще называют в зоне, «маслокрадом», умный, толстый, без болезни. Окончил ВПШ при ЦК КПСС, работал где-то в обкоме. И где-то, видимо, он «не по уму» повел себя, в пейзаж не вписался. Его выгнали из партии, естественно, турнули с поста и дали ему двенадцать лет л/с. Еще бы, партийные взносы налево определил. И это при том, что его брат также в обкоме и при важной должности состоял. Когда братик вляпался, он при ней все равно остался, непоколебимо... Начал писать осужденный Полищук во все инстанции. Писал, писал, и сбросили ему шесть лет, и он не успокоился, начал в ЦК писать, его взяли и на свободу выпустили, но он и на свободе не успокоился, начал писать, добиваться, чтобы его в партии восстановили и на прежнюю должность поставили. Дело вновь приняли к рассмотрению и... вернули ему те, прежние, двенадцать лет лишения свободы... Когда я в колонию пришел, он уже десятый год добивал. Не пиши, дурачок...
(1979 г. Чечено-Ингушетия, 1-я колония, Наур. Где-то в районе Чернокозовки. Начальник колонии подполковник Громов, замнач по РСР Идрисов, начальник оперчасти майор Володин.)
Меня в конце концов из Ростова вывезли в Чечено-Ингушетию, в единственную там колонию усиленного режима Наур, с легкой руки уголовников названную «Мяурр». «Попадаешь и мявкнуть не успеешь...» — так начинал все рассказы о Науре мой знакомый чечен Мутушев Асламбек... Я впервые попал в колонию с сугубо кавказским контингентом осужденных.
...Лег спать, молескиновый костюм положил на скамейку. Проснувшись утром, увидел, что костюма нет, на его месте лежал другой, грязный и ветхий. Новые, обделанные под «волю» ботинки также исчезли, а вместо них стояли чудовищные, заляпанные цементом и столь же чудовищного размера. Появиться в таком одеянии равносильно тому, что добровольно признать себя опущенным, я хорошо знал об этом. Благо перед сном я сдал свой вещмешок в каптерку, в нем были еще один хороший костюм и обувь. Как-никак я был «блатной», и Ростовская зона снабдила меня по уму... Этим же вечером, после множества мелких стычек с местными и завязывания знакомств с залетными, я увидел на «чехе», так называют в Науре чеченцев, свой костюм. Решил выяснить, где он его взял, бывает всякое. Возможно, что тот, кто украл, продал его ему... Я подошел к «чеху» и спросил:
«Слышишь, земляк, а где ты взял этот костюм?»
В ответ услышал: «Пошел ты, Иван!» Почему «Иван», я не понял, но на такие слова в зоне, если ты считаешь себя бродягой или хочешь им выглядеть, нужно отвечать конкретным действием, иначе крест на зоновской, среди блатных, карьере... Железный угольник обрушился на голову «чеха», которая сразу же и обильно окрасилась кровью, а «чех» тяжело рухнул на землю... Ярость утихла мгновенно, а еще через мгновение вокруг меня стояли, схватившись за руки, шесть контролеров, а вокруг этого кольца бушевала толпа разъяренных чеченцев, выкрикивая: «Оборзел, Иван, на чечена руку поднял».