Виталий Гладкий – Окаянный талант (страница 46)
«Деньги… У меня теперь очень много денег. Так много, что я не знаю, как их потратить. Не на что. Да и некогда. И что, дружок, ты теперь стал счастливей? Все тебе завидуют черной завистью, даже никого не празднующий Хрестюк и тот начал вести себя со мной как-то неестественно – словно лакей с барином. Моих коллег и приятелей больше интересует не мое творчество, а мой кошелек. Дожил…»
Что делать?! Художника охватило отчаяние. На память снова пришел черный иностранец.
«Нет, хватит! Больше никаких заказов. Уйду… уеду в какую-нибудь дыру и буду там работать, писать пейзажи и натюрморты. Начну жить тихой, спокойной жизнью, по утрам пить парное молоко и встречать рассветы над речкой или над озером. Да, уеду! Подальше от всех… и от этого Карлы… чтоб он провалился со своим покровительством и масонами!»
«Я больше не буду покорным – клянусь!…» Строки когда-то популярной песни сами сложились из хаотических звуков, переполнявших черепную коробку. Олег поначалу даже воспрянул духом, но приступ эйфории длился недолго.
«Марго со мной не поедет… Это точно. Она человек городской, привычный к комфорту. А без нее я уже не мыслю своего существования. Замкнутый круг… Ладно, допустим, с Маргаритой на некоторое время я расстанусь. В конце концов, существует мобильная связь, можно общаться и по телефону. Поживу в глуши, пока этот немец обо мне забудет, потеряет мой след. А потом вернусь… и начну новую жизнь».
Олег вдруг засмеялся каким-то деревянным смехом. Как же, Карла забудет… Найдет и вернет. Средств и возможностей у него хватает. Не для того этот иностранец старался, чтобы такая большая ценность от него ускользнула. Художник масонской ложи, доверенное и проверенное лицо, потомок самого Готфрида Кнеллера…
Знает ли иностранец о моем родстве с Годфри? Какие могут быть сомнения! Конечно, знает. Не зря он на меня глаз положил. И, наверное, давно. Искал и нашел. Как? Это другой вопрос.
Нет, мне от этого Карлы не отвязаться, обречено подумал Олег. Но и работать на него я больше не хочу. Не хочу, не буду!
«Найти выход… Но где, где этот выход?! И куда он ведет? Какая разница! Лишь бы подальше от немца, чтобы даже его длинные руки туда не дотянулись. Надо бежать. Бежать! Лучше в Москву. Там сейчас Марго. В Москве легко затеряться. Снимем квартиру, будем жить в столице. Москва – это не провинция. Тем более, что в Москве живут родители Маргариты. Может, она уже помирилась с ними…»
– Эй, мужик! Ты что здесь делаешь?
От неожиданности Олег вздрогнул и пошатнулся. Он повернул голову и увидел парня в камуфляже, который держал в руках помповое ружье. Это был ночной сторож супермаркета.
Наверное, собственники магазина не очень надеялись на сигнализацию.
– Да ты пьян… – Парень подошел поближе. – Вали отсюда, пока трамваи ходят! Нечего тут околачиваться. Ты слышишь меня?
– Не груби. Ты мне не указ.
– Он еще и хамит… Уходи, иначе в глаз получишь! Здесь стоять не положено. Ну, кому говорю! Топай…
Выстрел в ночной тишине грянул как гром. Олег с испугу вознамерился отпрыгнуть в сторону, но лишь нелепо дернулся; он не мог двинуться с места, будто прирос к асфальту. Широко открыв глаза, художник смотрел на сторожа.
Парень, резко откинувшись назад, упал на землю так, будто он был деревом, и его срубили. А на лбу сторожа появилась небольшая отметина, откуда хлынула кровь, похожая при неярком ночном освещении на чернила.
Остолбеневший Олег перестал что-либо соображать. Несмотря на то, что хмель из него мгновенно испарился, художник был беспомощен словно ребенок.
Поэтому он и не заметил, как к нему сзади подошел коренастый тип, в котором Олег легко узнал бы вора-карманника с кошачьей физиономией и жидкими усиками под носом, и с виду небрежно тюкнул его рукоятью пистолета по темечку. Свет перед глазами художника померк, и он рухнул рядом с убитым сторожем.
Не торопясь, кошкомордый негодяй тщательно протер рукоятку пистолета носовым платком и вложил оружие в правую руку обеспамятевшего Олега. Выпрямившись, он критическим взглядом осмотрел два неподвижных тела и с удовлетворением ухмыльнулся; затем поднял с земли камень и запустил его в сторону супермаркета.
Затрещало разбитое стекло, на землю посыпались крупнее и мелкие осколки, загудела сирена сигнализации, и супермаркет превратился в новогоднюю елку от многочисленных мигающих ламп охранной системы.
Но этим хулиганским поступком кошкомордый не удовлетворился; засунув пальцы в рот, он так сильно засвистел, что возле близлежащих домов сработала сигнализация припаркованных на ночь машин.
Провожаемый шумным «концертом» охранно-сигнальных систем, бандит покинул освещенную зону и словно растворился в воздухе, хотя луна по-прежнему светила ярко и без помех в виде туч. Однако вдалеке слышались тихие раскаты грома, и западный ветер дохнул предгрозовой сыростью. Но она не была насыщена озоном, а несла в себе запахи болота, насыщенные сероводородными испарениями.
Спустя считанные минуты к магазину подъехала милицейская машина с «мигалками».
Глава 24
Первыми словами, которые услышал Олег, когда пришел в себя, были следующие:
– Ну ты даешь, паря! Это у тебя масть такая – попадать в ментовку после удара по кумполу?
С усилием повернув голову, Олег увидел улыбающуюся физиономию Щегла.
– Привет, – сказал он и сел.
– Здорово, Художник. Давно не виделись… гы-гы…
Прозвище Художник Щегол дал ему в «обезьяннике». Когда Олег назвал свою профессию, бомж стал с ним вежливым и предупредительным. Позже, покопавшись в словаре тюремного жаргона, он понял, за кого принял его Щегол.
Художником или писакой на блатном языке именовался вор-карманник высокой квалификации. А карманники всегда считались элитой воровского мира.
Олег не стал разубеждать Щегла, что к сообществу блатных не имеет никакого отношения. Да и времени у них тогда не было, чтобы поговорить более обстоятельно.
– И куда теперь нас запихнули? – спросил Олег.
– Не врубаешься?
– Я был в полном ауте. Случались временами какие-то проблески сознания… – Он пощупал голову и нашел там марлевую повязку. – Медсестру помню, в белом халате, кудрявая, помню, как она делала укол… Потом машина, два милиционера, куда-то меня везут… теперь понятно, куда. Но все как в тумане. Мы в тюрьме?
Художник уже успел разглядеть давно не беленые бетонные стены помещения и окрашенную половой краской дверь их темницы. Это точно был не «обезьянник».
– Угадал, – ответил Щегол. – Мы в городском СИЗО. Тут такие волки… Ты не очень кочевряжься. Иначе выйдешь отсюда с отбитыми внутренностями. Здешние вертухаи[47] любят порядок, и терпеть не могут правдоискателей.
– Понял, учту. А ты как сюда попал? Или зиму хочешь в тепле пересидеть? Так ведь до холодов еще далековато.
– Несчастный случай на производстве… гы-гы… – Щегол ловким движением выудил откуда-то мятую пачку сигарет и спички. – Курить будешь?
– С превеликим удовольствием. В голове такой гул, будто меня в церковный колокол засунули, когда он звонит. Может, в мозгах наступит просветление.
Они закурили. Щегол взял многозначительную паузу, – на три затяжки – а затем рассказал свою криминальную историю:
– Тетке одной, шибко мохнатой[48], подписался старую рухлядь разобрать и на помойку вынести. Она капитальный ремонт собралась сделать, и заодно мебеля поменять. Сделал все, как договаривались, чин-чинарем, она заплатила, – все честно, без обмана – и я ушел от нее. Но недалеко. Вскоре меня догнали менты и вывернули все карманы. А в них часики старинные, серебряные, с боем. Говорят, что дорогие. Раритет. Как они в карман мне прыгнули, до сих пор не пойму.
– Прискорбный случай…
– Ага, еще как прискорбный. Теперь мне светит минимум три года. Не пойму я богатых… У нее бабла полная сумка. Сам видел, когда она расплачивалась. Что ей эти часы? Они даже не золотые. А мне теперь сидеть. Дурью помаялся… Но кому виниться и кто мне поверит? Я ведь уже попадал на зону… по малолетке. Пацаны киоск брали, а я на шухере стоял. Потому что глупый был. Все равно по этапу погнали. Так что мне теперь светит рецидив. А это уже совсем другая статья. Теперь ты звони. Как тебя угораздило спикировать прямо в СИЗО?
– Помню все очень смутно. Знаю, что гулял ночью по городу…
– Гулял… гы-гы… Шутник ты, Художник. Знаем мы эти гулянки…
Олег не стал спорить со Щеглом и убеждать его в том, что по поводу ночных прогулок взгляды у них диаметрально противоположные. Он продолжил:
– Подошел к какому-то магазину… название не припоминаю. Там яркая, красиво оформленная витрина. Подошел, остановился. А тут сторож с ружьем. Мы с ним о чем-то говорили, может, спорили, а дальше… Дальше провал памяти. Вот и весь мой сказ. Полностью очнулся только здесь.
– За разговоры с ночными сторожами в СИЗО не сажают, – рассудительно сказал Щегол. – Темнишь ты, паря.
– Честное слово! Почему я должен тебе врать?
– Мало ли почему… А может, я подсадка? Человеку в душу не заглянешь. Знаешь про такие штуки?
– Слыхал… – буркнул Олег.
– Да ты не обижайся. Я ведь по-доброму предупреждаю. Не верь в крытке[49] никому. Сдадут хозяину[50], не успеешь опомниться. И мне тоже не верь. Я человек слабый, прижмут – расколюсь.
– И все равно я понятия не имею, за что меня повязали.
– Не переживай. Скоро расскажут… гы-гы… Доложатся по всей форме. Только смотри зорче, да успевай уворачиваться…