Виталий Евсюков – Вепсы (страница 1)
Виталий Евсюков
Вепсы
Вепсы
Ушкуйники-Варяги
Былина или Сказ о поселении Видл, о людях-воинах, живших там, и героических походах
История этого поселения как воинского началась с Владимира, которого на берегу реки Оять нашла Устинья, ходившая по ягоды с двумя сестренками. Владимир был весь в ранах. Самая большая, с запекшейся кровью, была на голове. Сестренки Маша и Аша побоялись подойти, а Устинья, как старшая сестра, подошла и потрогала тело лежащего на берегу воина. Он был горячий и без сознания.
Все люди, живущие в лесу, ходят с топором, и у Устиньи он был. Грозно посмотрев на сестренок, быстро пошла к небольшим деревцам осины, срезала их и понесла к лежащему на берегу воину. Девчонки быстренько сложили ветки вершинка к вершинке, комельками в разные стороны, но в одном направлении, перекатили тело на волокушу, впряглись и потащили к дому.
Дом их стоял не на берегу реки, а чуть поодаль, вверх по руслу ручья, чтобы скрыть жилище от лихих людей. Ручей тот дед девчонок называл Симак-ручей (журчащий). Деда звали Митрий, он у девчонок был за отца и матушку. Матушка померла два года назад от неизвестной хвори, слегла и утром не проснулась – не помогли настои деда, хоть он и смыслил во врачевании. А отец год назад пошел на охоту проверить силки да пострелять свежей дичи, и пропал бесследно.
Дом их стоял на вершине холма, а вокруг был разбит огород. Дом был добрый, из толстых сосновых бревен, маленький, крепкий, внутри разбит на четыре половины: кухня с выходящим очагом, женская комната, комната деда, в которой хранились сухие травы для врачевания, и мастерская для починки утвари хозяйской. Четвертая часть – для животных: коровы с бычком и пяти овечек. Посередине дома стояла печь с трубой, сложенная из камней и гревшая все четыре помещения дома.
Симак-ручей, текший с лесных плечей, втекал в реку Оять большим зигзагом, образуя заливное поле. От дома к реке не вела ни одна тропинка. Если дед Митрич собирался куда-нибудь сплавать, спускался вдоль ручья к спрятанной лодочке в высокой осоке и выплывал в реку с ручья. А плавал он в основном за солью и зерном, обменять шкуры куницы и норок, прикупить нож или что-то для хозяйства. Да и девчонок, бывало, радовал: то ленту разноцветную возьмет, то сарафан. Девчонки – красавицы, стройные, работящие, жили дружно, помогая друг дружке во всем.
Девчонки не без усилий доволокли тело молодца до дома. Дед Митрич был на краю огорода, восстанавливал подгнившую изгородь из шестов осины. Видя, что девчонки втроем что-то тянут, шустро поспешил к дому. Подойдя, увидел избитое тело молодца. Сразу по-хозяйски стал давать команды. Вчетвером, еле приподняв молодца, затащили в дом, в комнату Митрича, и положили на кровать.
Дед скомандовал Устинье ставить воду греть, а девчонкам – принести чистые тряпицы. Все сразу засуетились и начали выполнять распоряжения деда. Он осмотрел тело. Порезы и ссадины были не глубокие, но молодец потерял много крови, основная рана была на белобрысой голове. Аккуратно взяв нож, начал срезать волосы. Устинья уже вскипятила воду, дед достал из своих закромов небольшой горшочек с мазью, стал обрабатывать рану на голове.
Устинья, смочив тряпицу в теплой воде, отмывала от грязи другие раны. Маша и Аша стояли в сторонке, не мешая старшим, ждали распоряжения дед, которые не заставили себя ждать – быстро сбегать нарвать свежего листа подорожника.
Отрезав волосы и промыв рану, дед наложил мазь и перевязал рану. Затем занялся другими, не глубокими, на плече и боку. Когда внучки вернулись, обложил мелкие раны листьями и уже легче обмотал тело воина. Раны были нанесены оружием, не зверем.
Два дня воя лежал в бреду и горел. На третий день жар спал, бред и непонятное бормотание прекратились. Дед заново сменил повязки. Устинья почти не отходила от мужчины. Обмакнув тряпицу в воду, вытирала испарину и потихоньку пыталась поить его глухариным бульоном. Глухаря дед подстрелил на следующий день, как притащили воя. И на третий же день, после обеда, Устинья стала поить воя лососевой ушицей, и мужчина приоткрыл глаза. Устинья вздрогнула. Воя съел полтарелки, тяжелым вздохом показал, что сыт, и снова уснул. Это уже был здоровый сон, без жара. Молодое тело брало свое, раны затягивались.
На четвертый день мужчина приподнялся, сел на кровати, было видно, что хочет по нужде. Опираясь на Митрича, еле-еле сходил до отхожего места. Когда пришли обратно, повалился на кровать и опять уснул.
Еще через два дня воин проснулся, сел и стал осмысленно осматривать дом и хозяйство. Девчонки убирались по дому, Устинья что-то шила из кожаных вырезок, дед сидел на лавке за столом, подперев рукой голову. Покряхтев, спросил:
– Как звать тебя, воя?
Мужчина попытался ответить, только неразборчивое мычание вырывалось изо рта.
Устинья прислушалась и сказала:
– Владимир?
Воин кивнул головой.
– Владимир дак Владимир, – сказал дед. – Пусть так будет. К обеду Владимир вышел сам, в новых кожаных штанах, которые Устинья сшила за неделю. Дед посмотрел на нее, одобрительно кивнул и сказал:
– Дайте ему рубаху отца.
Аша кинулась к сундуку, достала и подала льняную добротную рубаху. Сели за стол. Девчонки с одного края стола, дед во главе. Владимиру он указал сесть по левую руку. Устинья занимала место с края лавки, как главная по хозяйству и кухне. Поднесла и поставила на середину стола большой глиняный горшок с душистым варевом. Еще на столе стояли тарелка с ломтями рыбы, тарелка с ржаным хлебом и миска с земляникой, дающей аромат на весь дом.
Устинья принесла деревянные миски и ложки, разложила их на столе. Большой деревянной поварешкой она накладывала варево. Суп был прост: большие куски мяса с репой, луком и морковью, сверху присыпан свежим укропом. Аромат варева был замечательный. В доме никто не брал ложку, пока дед не даст команду. Дед нарезал хлеб, клал каждому по большому куску, все ждали. Он осмотрел стол и нахмурился, посмотрел на Устинью грозным взглядом. Та поняла его с полувзгляда: прошла в холодный угол дома, взяла кувшин с ручкой и тонким горлышком, поставила рядом с дедом. Взяла с полки чашки. Девчонкам налила ключевой воды. Дед еще раз осмотрел все, одобрительно кивнул. Взял кувшин, гостю и себе налил медовухи. Пригубили, дед крякнул и сказал – хороша! Все стали не торопясь кушать.
Дед с Владимиром выпили еще по кружке медовухи после обеда. Дед пригласил гостя выйти из дома, посидеть в теньке на скамеечке, поговорить. Спросил гостя, откуда он. Владимир отвечал, что вырос он, как себя помнил, у волхва-ведуна, что в верховьях реки Аяки живет. Помогал ему во всем, а тот его воинскому искусству обучал. Отца-матери не помнит. А неделю назад приплыл купец Добрыня с Новгорода, узнать у ведущего человека о будущем своем, стоит ли ему в плавание идти долгое, лучше в Киев товар сбыть или в Константинополь сходить.
– Прибыли меньше, зато голова на плечах, – сказал ведун.
Добрыня все понял.
– Возьмешь с собой, – волхв посохом показал на Владимира. – У него свой путь.
Добрыня только кивнул. Отплыли после обеда, шли вниз по реке, заночевали, все шло хорошо. А под утро напали лихие люди.
– Пятеро на меня шли. Шест под рукой оказался, отбивался сколько смог, в реку загнали, а потом удар, – Владимир рассказывал не торопясь, видно, тяжеловато ему было.
Дед качал головой, внимательно слушал.
– Парашник камнем, скорее всего, в тебя запустил. Повезло, не прямо, а вскользь тебе удар пришелся, вот и бросили, думали убит. К дружкам побежали, на берегу помогать, а тебя по реке и понесло. Если купца взяли, сидеть и рыскать здесь не будут, уйдут в Ладогу или Новгород товар сбывать. А тебя волхв отпустил, сказал свой путь искать. Значит, так тому и быть. Поможешь завтра потихоньку жердей к изгороди натаскать, а сейчас иди отдыхай, слаб ты еще. Спи, сон здоровье несет.