Виталий Елагин – Ольчик, или Легенда о Маленьком принце (страница 2)
– Как? А доедать кто будет? А спасибо? А поцеловать? – Ольчик с обиженным взглядом взяла меня за руку и остановила.
– «У ней такая маленькая грудь, и губы, губы алые как маки. Уходит капитан в далёкий путь, прощаясь с девушкой из Нагасаки.»
– Я из посёлка Моряк-Рыболов, а не из Нагасаки!
– Я, конечно, могу спеть «прощаясь с девушкой из Моряк-Рыболов», а вдруг Владимир Семёнович обидится? – я вырвался из объятий, открывая дверь.
– Да ты своих Высоцких и Цоев любишь больше, чем меня, хоть уж и 23 года от роду! Даже не поцеловал!
– Портреты Высоцкого я тоже не целую!
– Зато на стенку вешаешь!
– И твой на стене висит, на отдельной, кстати!
– И без рамки!
– Сделаю я рамку, потом, некогда! Пока! – я пулей вылетел и направился в яхт-клуб, на работу. На каторгу.
Я сидел в своем кабинете над бумагами, чуть ли не засыпая. Вошёл Жека, мой друг; это с ним мы организовали в Геленджике яхт-клуб.
– Привет, Виктор.
– Привет, как дела?
Жека сел, оглядевшись, нет ли посторонних и сказал:
– Как дела? Хреново.
Я молча на него посмотрел, и он продолжил:
– Копает под тебя Орехов… Директором быть хочет… Увольнять надо!
– Жека! У нас бюджетная организация, это не так уж просто!
– Да ты посмотри, что он делает! Что он с твоим «Принцем» сделал! Это же подло!
– Сволочь он, но не увольнять же за это!
– Дети! Что он с детьми делает? Набрал неизвестно каких бандитов под 18 лет, – группа первого года обучения! Курит, матерится вместе с ними…
– Да увольняли! За это же! Ты же помнишь! И что в итоге? Пожаловался, облил меня грязью в нашей местной газете, и восстановился сюда же, даже ещё мне выговор из крайисполкома пришёл, дескать, почём обидел святого?
– Да преступник он откровенный! Алчен ведь…
– Знаю! Езжай в Краснодар, там доказывай!
– Ладно, Витя. Глухо всё это. Но помни, он же под тебя метит… чуть промах и всё. Кто ты? На последнем курсе ИнФиза только, а уже пять лет как директор яхт-клуба. Не посмотрят на это, на то, что клуб этими, нашими с тобой руками с нуля сделан! Ведь Орехов – заслуженный тренер! Да он же в три раза старше тебя. 55 ему, что ли? Ведь если он станет перед начальством в свою любимую позу, и фразу свою скажет: «Я парусным спортом занимаюсь 50 лет!» объясни ты потом, что он клуб развалит, да на тебя как на придурка посмотрят, подумают: «Сосунок, молодой ещё.»
– Знаю! Чёрт меня побери! Знаю! Возраст мне в вину ставишь?
– Да нет же, Витя! Мне самому уже 42 года, но я ведь вижу, что в парусе, в клубе ты лучший. Не то. Ты просто осторожней будь! Что ты сказал на прошлом собрании? «Если кто считает, что он сможет сделать лучше, чем я, я уступлю место директора…» Ты же пойми! Нельзя же такое говорить, бестолковая голова! Здесь каждый считает, что он лучше тебя, но яхт-клуб не они, ты сделал! Кто им мешал? Это же твоя жизнь! Ты дышишь, живёшь им… Я же знаю, что он тебе всего дороже… даже Ольчик твоей!
– Не надо. Здесь нет общей меры.
– У меня, может, и нет, а у тебя есть! Поэтому будь осторожен, прошу тебя, как друга!
– Хорошо Жень, буду осторожней.
– Смотри. Я побежал. У меня сейчас дети мои выступают в школе искусств…
– «Пиратскую» петь будут?
– Ага! – ответил с ухмылкой Евгений – И ещё: «Эй, налейте, сволочи, налейте, а не то поссоритесь со мною!»
– «Плюньте кто пойдёт на дно последний в пенистую морду океана!»
– Счастливо, певец, – слышал я в дверях.
– Счастливо, моряк!
Глава II
Я брёл домой. Разбитый. Каторга. Моя каторга – Жека прав, без клуба я никуда. Я вошел в квартиру.
– Привет.
– Привет, Виктор, – Ольга поцеловала в щёку, – Опять небритый пошёл на работу, мне, что ли тебя брить? И не целуешь…
– Обойдёмся без влажных приветствий.
– Витя!
– Извини.
– Опять? Всё этот Орехов? Надеюсь, ничего серьёзного? Тебя не уволили?
Я слабо улыбнулся:
– Не уволили.
– Садись, я уже разогрела к твоему приходу.
Я устало свалился на кухонный уголок, сложил руки на столе голову тяжело уронил на руки.
– Устаю я в последнее время. Устаю почему-то. Куча дел, – я замолчал.
Ольга села подле меня, обняла меня руками, и положила голову на правое плечо. Я приподнялся. Пододвинул тарелку с супом, взял ложку, хлеб, который сначала долго жевал, и принялся за суп.
– Ольчик, я тарелку… ложку поднять не могу, да ещё ты!
Она молча встала, и села напротив:
– Какой же ты дурак…
Я посмотрел на Ольчик, выдавил слабую улыбку, сказал устало:
– Согласен.
Я долго молча ел. Редкие мысли врезались в мой усталый мозг – я пытался что-то вспомнить:
– Да, завтра… завтра в 1800 подходите… Сколько вас будет?
– Трое. Я, подруга из Москвы, её подруга…
– Прекрасно. Значит в шесть, сразу после моей работы, и не так уж поздно. Хорошо?
– Хорошо. Ты ешь, ешь лучше.
– Знаешь, Память сегодня нахлынула. Про отца… Про всё. Про молодость. «Нас бросала молодость на кронштатский лёд, нас бросала молодость трам-пам-пам парам, кони боевые уносили нас…»
– Это ещё кто?
– Не помню. Отец пел.
Ночь. Я выключил настольную лампу, обнял Ольчик и вырубился. Я спал, обнимал Ольчик, и мне больше ничего на свете не надо было. Я как будто пытался защитить мою Богиню от всего мира. На левую её обнажённую грудь я положил голову. Она была тепла. Она была моя! И мне снился сон про завтрашнюю прогулку на «Принце», потом я вдруг очутился на другом «Принце» – на моей первой яхте. Я сидел на палубе, обнимая Юлю.
Тут я проснулся, вскрикнул: «Юля!»