Виталий Бриз – Тарикат (страница 30)
Погонщик утирается полой халата и ругается без устали:
— В каком аду ты нашел этого хайвана[3]? Пусть накажет тебя Аллах за то, что ты научил верблюда нападать на людей. Убирайтесь вон отсюда!
Ханым, словно извиняясь, тычется мордой в мое плечо. Воистину, эти животные привязаны ко мне больше, чем я к ним, хотя и очень люблю. Я проживу без них, а они без меня вряд ли.
На обратном пути мне приходится выслушать много чего. Азиз ругает меня за плохое воспитание верблюда, за наплевательское в прямом смысле отношение к людям, за веселье, которое я проявлял, пока другие страдали... Это он говорит про страдания погонщика. А про то, что они полчаса ругались за два дирхема — этого он, конечно, не скажет. Потом он обрушивается на сына. И заключает:
— Вы оба виноваты. Вот теперь и решайте, что делать с этой вашей Ханым. Как мы теперь приведем ее обратно в дом? Что я скажу отцу, как посмотрю ему в глаза?
— А пустырь за домом еще не застроен? — спрашиваю я. — Мы могли бы пока держать ее там. А потом я уеду, не век же здесь жить.
— Разве тебя кто-то гонит? — Азиз аж задохнулся от возмущения. — Но должен же быть какой-то порядок вещей? Верблюд должен жить на пастбище, а не в доме. Пустырь еще есть, вернее только половина. Хусан взялся там строить дом, но когда он еще будет готов. Алишер, — обратился он к сыну. — Раз ты так доволен, то возьми на себя заботу о Ханым.
Я покупаю у дехканина несколько арбузов, связанных переплетенной джутовой веревкой, и устраиваю их на горбе верблюдицы.
— Видишь, — говорю я Азизу, — и она пригодилось. Иначе тащил бы ты эти арбузы на своем горбу.
Наш путь домой долог, а молчать и дуться столько времени всем невмоготу. До заката еще полно времени, и солнце печет невыносимо. Азиз уже вывалил всю свою злость и теперь снова занимается привычным делом — забивает голову сына полезными знаниями. Он убежден, что ребенок должен, как губка, постоянно что-то впитывать.
— Как выросли эти арбузы? — спрашивает он Алишера.
— Из земли, — не задумываясь отвечает мальчик.
— Нет. Дехкане сажают косточку в разрезанный стебель янтака. Колючка сама тянет из земли воду, потому что корни у нее длинные-предлинные. Там, куда они дотягиваются, всегда есть вода.
— А зачем? — удивляется Алишер. — Река рядом. Можно просто полить бахчу.
— Зачем-зачем... Поле большое, воды нужно много. Кто, по-твоему, будет ее таскать так далеко?
— А, понял, этот дед такой ленивый, что не хочет носить воду...
Они снова принимаются спорить, а я перестаю слушать их сварливые голоса и просто наслаждаюсь прогулкой. Из-за жары кажется, что все вокруг слегка расплывается. Словно весь мир отделен от меня тонкой пленкой воды. Колеблются тугаи, мерцают вдалеке очертания Мерва, а шум Мургаба кажется приглушенным.
И тут прямо перед собой я вижу поднимающийся от земли пар или дым. Это опять то же самое явление, что напугало меня вчера вечером. Где-то далеко за спиной я слышу голос Азиза:
— Ты чего остановился?
Но этот голос так далек и фраза так незначительна, что я не обращаю на него никакого внимания.
Передо мной — жемчужный, переливающийся всеми цветами радуги туманный столб. В нем мелькают какие-то картины, чья-то жизнь проносится перед моими глазами, но так быстро, что рассмотреть что-то нет никакой возможности. Я вглядываюсь в эти переливы и пытаюсь понять собственные чувства: боюсь ли я этого явления или совсем нет. Просто происходит что-то, что не раз уже происходило в моей жизни. И вчера я не был напуган, а лишь раздосадован, что все закончилось слишком быстро, и я не узнал ничего нового, хотя появление такого же столба в Ираме принесло мне кое-какие знания.
Не знаю, сколько времени я так стою, завороженный переливами, но джинн решается и начинает говорить:
— Падет великий Мерв, как пал царственный Ирам, — его голос безрадостен и тускл. Ему, по сути, все равно, что произойдет с людишками, он лишь рассказывает об их будущем. — Погибнут все, кто тебе дорог...
Наконец, и я приобретаю способность говорить, но еле шевелю занемевшими губами:
— Что может произойти?
— Произойдет — узнаешь, — глумится джин.
— Тогда скажи, — настаиваю я. — Как спастись?
— Тебя это не заденет. Лишь нужно уехать в город, который первым назовет твой отец. А другим помогать я не собираюсь, пусть живут по воле их Аллаха.
— Но и я живу по воле Аллаха...
— Ты — другое. Ты избранный. И я вынужден помогать тебе, хотя не очень-то и хочется.
— Но..., — начинаю я, и умолкаю.
Туман рассеивается, и я вновь нахожу себя в настоящем мире, где существуют Азиз и Алишер, пустырь, поросший янтаком, и Мургаб, тихо журчащий между тугаями.
— Бахтияр-хаджи, у тебя было видение? — спрашивает Алишер. — Ты замер и говорил что-то, ну прямо как Пророк. А что ты видел?
— Не помню, — отвечаю я. — Это просто болезнь. Я немного болен.
Азиз подозрительно смотрит на меня, но ни о чем не спрашивает. И это хорошо, потому что я не склонен сейчас отвечать на вопросы, а должен подумать о том, что узнал.
А узнал я слишком мало, чтобы начать действовать. Мерв падет, но почему? Что произойдет — землетрясение или смертельная эпидемия? Падет когда? Прямо сейчас? Через год? Через сотню лет? Все эти вопросы теснятся в моей голове, но ни один не находит ответа. Пока я все обдумываю, еще одна мысль где-то далеко постоянно напоминает о себе. Пока я задвинул ее на задворки сознания, хотя и понимаю, что для меня лично она наиболее важна: «Ты избранный».
Мы возвращаемся домой молча. Даже Алишер притих. Азиз предлагает присесть в тени и съесть завтрак, который Сапарбиби дала нам с собой.
— Куда нам торопиться, — все повторяет он. Но я точно знаю, что Азиз страшится встречи с отцом, ведь мы не выполнили его поручение.
Уничтожив еду, мы отправляемся домой.
Карим встречает нас на пороге. Но все оборачивается совсем не так, как того ждал Азиз.
— Не оставили верблюда на пастбище? — спрашивает отец. — Правильно сделали: завтра вам с Хусаном нужно срочно отправляться в Гургандж. Я продал остатки индийского товара тамошнему купцу через его посредника. Так что понадобится еще пара верблюдов, с утра и заберем.
Гургандж... Вот я и услышал то, о чем сказал джинн. Значит, я должен идти в Гургандж с Азизом и Хусаном. С одной стороны, это какое-то движение вперед, но про то, что я должен буду там делать, джинн не проронил ни слова. Возможно, что эту будет как-то связано с индийскими благовониями, которые я сжег ночью. Потому что вторая фраза Карима прозвучала так:
— Бахтияр, а зачем ты жег благовония?
— Для света. Мне было темно, — ответил я.
Карим рассмеялся:
— Если тебе не хватает света, в каморке за кухней хранится изобретение Хусана, которым никто из нас до сих пор не решился воспользоваться. Это огромная восьмирожковая масляная лампа, похожая на перевернутого паука. Дети ее боятся. Но ты можешь взять, если она нужна тебе для ночных занятий. Я не возражаю.
Лампу я забираю и кладу на самое дно дорожного мешка. Потому что твердо знаю по какой-то причине: я не вернусь в Мерв, а останусь в Гургандже. Для чего? Аллах знает.
Примечания
[1] Туг
[2] Дехк
[3] Хайван
Глава 11
— Лишь подзатыльник шейха Рузбихана воспитает тебя, — раздраженно бросил Аммар и жестом отправил Наджмаддина прочь из его покоев.
Юноша молча поклонился, пряча улыбку, и без малейшего сожаления покинул дом шейха.
«Этот тощий желчный старикашка, — размышлял он по пути в караван-сарай, — не может совладать с собственным нафсом[1], какой из него муршид[2]? Осел, на котором я еду, и то имеет больше святости, нежели этот ханжа!»
Наджмаддин возблагодарил Всевышнего за то, что даровал ему мудрость, благодаря которой он смог увидеть ничтожность учителей, с которыми сталкивался в своей жизни. За последний год Аммар бин Ясир стал уже вторым шейхом, от которого юноша ушел, будучи уверенным в правильности своего поступка. Аллах открывал ему глаза на истинное состояние этих людей, и он ясно понимал, что его знания намного глубже, а путь к Истине, которым он следует, намного дальновиднее.
Шейх Исмаил аль-Касри первым заподозрил неладное и отправил Наджмаддина в Бидлис к Аммару бин Ясиру. Прошло несколько месяцев, и все в точности повторилось. Как следует отчитав, Аммар выгнал юношу вон, наказав ехать в Египет к шейху Рузбихану аль-Мисри. Он что-то бормотал о невежестве, непроходимой тупости и непомерной гордыне, но Наджмаддин не вслушивался. Бедный старик просто завидовал, что Аллах наделил большей милостью юнца, и не находил себе места, снедаемый обидой и досадой. Поэтому и отправил того с глаз долой, чтобы не бередил его порочную душу.
И вот спустя несколько месяцев Наджмаддин стоял на пороге ханаки[3] Рузбихана недалеко от портового района Александрии.
Перешагнув порог и желая заявить о своем прибытии, он громко поприветствовал хозяина обители. Несмотря на обеденный час, двор пустовал. Лишь какой-то старик с загорелой до черноты кожей совершал омовение слева в закутке. Приблизившись, юноша обратил внимание на миниатюрный, почти игрушечный, кувшин, из которого мужчина наполнял пиалу.