Виталий Бриз – Тарикат (страница 23)

— Драгоценный камень? — изумился я. — Где он его украл?

— Не обижай невинную птицу, — предостерег Ибн Араби, — я знаю, где он его взял.

— И мы вернем его хозяину?

— У этого камня нет хозяина. Тот, кому он принадлежал, давно исчез с лица земли. Помнишь, что я говорил тебе о символах? А камень — просто камень, мы продадим его в Мекке и купим еды. Хаким ответил на вопрос и больше нам ничего не нужно.

— Но я же ничего не понял.

— Я все тебе расскажу после хаджа. А пока не забивай голову и усердно молись.

Я немного обиделся, но не подал виду, лишь украдкой посматривал на своего спутника и удивлялся — его лицо светилось радостью. Было похоже, что он действительно что-то узнал о моей судьбе и просто решил меня немного помучить.

***

В Мекку мы прибыли на восьмой день зу-ль-хиджа, что уже было великим счастьем. Ведь все знают, что первые десять дней этого месяца являются самыми ценными для хаджа. Паломниками были забиты все караван-сараи и все постоялые дворы. Даже в жилых домах был занят каждый уголок, где только можно было прилечь. Я еще никогда не видел такого огромного количества людей на улицах. Мужчины все были в белом, и женские платья во всем этом белом потоке казались яркими цветами, распускающимися на заснеженных горных вершинах.

Увидел я и множество недужных и калек. Они там и сям мелькали в толпе. Особенно напугал меня огромный мужчина с жуткой физиономией, иссеченной багровыми шрамами. Он был похож на разбойника, но его свирепое лицо несло отпечаток какой-то умильной покорности. Вообще, такое выражение глаз я видел у многих, и оно мне было незнакомо. Казалось, что все эти люди ничего вокруг не видят, а их взоры обращены внутрь себя, где хранится хрупкий сосуд с водой, которую они боятся расплескать. Толкались же при этом нещадно, потому что узкие улицы Мекки не были рассчитаны на такую толпу. По улицам текли ручейки и реки из людского потока и дружно вливались в огромное море — площадь перед мечетью Аль-Харам.

Я сам едва не утонул в этом потоке и на мгновение потерял из виду Ибн Араби, который шел впереди. И уже готов был впасть в отчаяние, когда он вдруг ухватил меня за руку и почти силой утащил в какой-то переулок. Только тогда я услышал звон колокольцев, будто стадо верблюдов направлялось к площади. Люди разбегались в разные стороны, рискуя подавить друг друга. Началась паника. И тогда я увидел наконец тех, от кого все разбегались. На площадь вышли пятеро мужчин, закутанные в покрывала с головы до ног. Каждый их шаг сопровождался резким звоном. Из-под одежды были видны лишь глаза — красные и совсем лишенные ресниц, и кисти рук, сжимающие четки. Эти руки, с черными ногтями и синеватой кожей, покрытые шишками цвета меди, потом долго мне снились в кошмарах.

— Не подходи к ним, — шепнул мне Ибн Араби. — Не дыши и даже не смотри в их сторону.

— Кто это такие? — спросил я в страхе. — Почему все бегут?

— Эта болезнь называется махв, — прошептал шейх. — Она передается по воздуху и нет от нее спасения. Люди перестают чувствовать боль, покрываются пятнами, а потом их тела начинают распадаться, хотя они все еще живы. Ни один табиб до сих пор не нашел способа вылечить такого больного. Говорят, что это, на самом деле, проклятие Аллаха.

— Они думают... думают, что Аллах вылечит их, снимет свое проклятие? — спросил я дрожащим голосом.

— Нет, — ответил Ибн Араби, — они молят его о легкой смерти. Это единственное, в чем он может помочь.

— Они идут к Каабе?

— Нет. Им запрещено входить в мечеть и подходить к Каабе. Они просто пройдут мимо, вознеся свои молитвы, и выйдут из города через другие ворота. Но, — он повысил голос, — не вздумай идти по их следам. Мы обойдем вокруг и зайдем с другой стороны. Чтобы даже воздух, которым они дышали, не коснулся нас.

Это было самое сильное впечатление и самый сильный страх, который я испытал в Мекке. Ведь мы чаще всего боимся чего-то таинственного и непонятного. И с какой силой я потом ни молил Аллаха помочь мне, перед моими глазами всегда вставали эти жуткие фигуры, словно напоминая о том, что мои молитвы бесполезны. И о том, что есть вещи, которые невозможно выпросить у Бога. Потерянные вещи, которые не возвращаются. Такие как здоровье этих людей или моя память. Я гнал эти мысли, говоря себе, что Всемилостивый простит меня за это и не накажет еще больше, но ничего не мог с этим поделать. Поэтому, когда я так ничего и не вспомнил, то не был разочарован, я готовился к такому исходу. И ничего не сказал об этом Ибн Араби, но видел, что он все понимает и поэтому ни о чем не спрашивает.

И лишь одно меня утешало: мои головные боли прошли, словно испарились как вода в котелке. И кошмары поутихли. Избавиться от всех этих болезненных ощущений и было моим вторым, тайным желанием. То ли Ибн Араби меня излечил возле могилы Пророка, напугав едва ли не до потери сознания. Или же хадж подействовал благотворно и немного успокоил мои вечно бунтующие нервы. Но в любом случае, без помощи Аллаха здесь тоже не обошлось.

Однажды вечером пятого дня, когда все обязательные обряды были завершены, и часть паломников уехала, мы наконец-то решили поесть в чайхане, а не на ходу, как происходило все эти дни. Паломники разъезжались, не желая еще четыре дня проводить необязательные обряды. Кто-то приехал издалека и торопился обратно, зная, что дорога может занять много дней или месяцев. Кто-то из особо ретивых все пять дней держал пост и теперь просто валился с ног. Скорее всего, они сейчас лежали на своих матрасах и с трудом приходили в себя. Поэтому в чайхане было почти пусто и хозяин выделил нам место в самом дальнем углу, где никто бы не помешал нашим разговорам.

Мы пили крепкий зеленый чай из фарфоровых пиал с синим рисунком, которые делают в Китае, и говорили о том, стоит ли нам продолжить хадж или последовать примеру других и заняться своими делами. За эти пять дней я настолько устал, что, откинувшись на мягкие подушки, размышлял о том, что вот это и есть рай для моей спины. Но Ибн Араби сидел прямо, скрестив ноги, словно был сделан из железа. Он казался спокойным, даже умиротворенным, чего я не мог бы сказать о себе. Несмотря на то, что все эти пять дней я старался ни о чем постороннем не думать, а вкладывать всю боль своего сердца в молитвы, в моем состоянии ничего не изменилось. Не было даже проблеска воспоминаний и ни одного сна, который я мог бы принять за символ. Хотя и снов-то не было совсем, я просто забывался на несколько часов, а потом вновь начинал обряды. И вот так с рассвета до самой темноты.

Ибн Араби с тревогой посматривал на меня, но ничего не спрашивал, словно ждал, что я заговорю первым. А пока мы продолжали перекидываться ничего не значащими фразами. В тот момент мне было стыдно признаться, что я чувствую только тяжесть на сердце и не испытываю никакой легкости от того, что исполнил обязательный долг каждого мусульманина.

Наконец, он не выдержал:

— Ты хочешь меня о чем-то спросить, Бахтияр?

— Только об одном, Мухйиддин-хаджи. Почему Аллах отказался помочь мне? Он меня отверг?

— Ты словно ребенок, которому не дали того, чего он хочет. Аллах не может отвергнуть тебя, только ты можешь отвергнуть Его. Если Он чего-то не дал тебе сейчас, то это не означает, что этого у тебя нет.

Я обреченно кивнул, в душе не согласившись с этим доводом. А он продолжил говорить мягким голосом, словно и вправду говорил с ребенком:

— Я расскажу тебе одну древнюю притчу, давно позабытую даже суфиями. Она о тех временах, когда человек не считал покорность высшим проявлением своей души, а бунтовал и соперничал с самим Аллахом. Эта притча об обладании и любви. Что вовсе не является одним и тем же. Обладание тешит нашу гордость, но и сеет страх потери. Любовь же не зависит ни от чего, она просто есть. Ее нельзя украсть, нельзя поломать, она лишь может уйти от человека сама или же остаться с ним до конца его дней.

Жил когда-то богатый человек по имени Али. Всего у него было вдоволь и даже больше того. Но сильнее, чем ко всем своим богатствам, он был привязан к любимой жене — Лейле. С ее именем он просыпался утром и с ее именем засыпал. Ради нее готов был на все — и даже на бедность, хотя если бы обеднел, то как мог бы дарить ей такие красивые шелковые платья и золотые украшения, осыпанные драгоценными камнями? Но если бы она только сказал: «Оставь все — и дом, и деньги, и пойдем куда глаза глядят в том, что только на нас надето», он бы не задумываясь исполнил бы ее каприз. Вот как он ее любил.

Но ничего нет вечного, однажды Лейла тяжело заболела. Ее ясные глаза стали тусклыми и безжизненными, озноб сотрясал ее хрупкое тело, и она совсем перестала есть и только стонала. Али был безутешен. Все время он проводил возле ее постели и возносил молитвы о выздоровлении возлюбленной. Он молился так горячо и искренне, как умеет мало кто из живущих. Можно сказать, что в своих молитвах он достиг уровня мукаддаса[1], и Аллах слышал его. Но Лейла все равно умерла. Аллах забрал ее.

И тогда Али стал совсем как сумасшедший. Он рвал на себе одежды и ругал Аллаха:

— Зачем Ты отнял ее у меня? Неужели она Тебе нужнее, чем мне?

И Аллах ответил ему:

— Я знаю, как она нужна тебе, но она нужна и мне. Время ее пришло.