Виталий Бианки – Всемирный следопыт, 1928 № 02 (страница 12)

Теперь люди без цели, наобум блуждали по пустыне. Жара была предельная, потому что поднявшиеся пески не закрывали совсем солнца. Оно кровавым, карающим оком преследовало запутавшихся людей и, казалось, жгло еще сильнее. Песок набивался всюду: и в нос, и в глаза, и в уши, и в рот. Он хлестал с такой силой, что кожа не выносила миллионных его уколов. Кроме того, в песке было много солончаковых пород, и, попадая в глаза- или на треснувшую кожу, он разъедал ее до нестерпимой боли.

К вечеру третьего дня люди разделили последние глотки воды. Дромадеры[33]) кричали в бурю и мглу — жалобно, скрипуче, призывно. Собаки сухими, горячими языками лизали людям руки. Ночь засыпала всех в новые могилы песков.

Четверо суток свирепствовал ураган!

На утро пятого дня после выхода из Бай-Мурат-казгана Андрей Кравков тягуче-истомно приоткрыл глаза и сейчас же быстро закрыл их. Он не поверил себе, думая, что бредит от слабости.

Небо свергало лазурью. Красновато-рыжие космы бури улеглись. Перед ним в зыбкой солнечной дымке разметнулось широкое лазоревое поле. Перламутровой накипью застыли на нем белые гряды прибоя. Тучная, тяжелая зелень клонилась к воде. Чудесный берег был недалек.

При виде такой массы воды у Кравкова пробежала по спине влажно-холодная змейка.

— Вода! — крикнул он в безумной радости за шесть жизней.

Лагерь быстро встрепенулся. Все были ошеломлены открывшейся картиной и, несмотря на то, что более суток не имели во рту глотка воды, бодро двинулись к чудесному берегу. Руки поминутно поднимались по направлению к воде, сухие глаза блестели. Только на желтом пергаментном лице Курбан-бая не было оживления. Его глаза глядели ровно и понимающе.

Прошло полчаса. Лазурная гладь была попрежнему широка, но странно — она как будто не подпускала к себе. Цветущий берег отодвигался, менялся, пропадал, возникая в другом месте. Черный червь сомнения сначала глухо, потом все острее точил встрепенувшиеся мысли. Глаза потухали, обмякшие руки падали, и надежды непоправимо тускнели.

Мираж был так реален, что собаки, несмотря на чутье, в первый же момент бросились вперед. Как только они попали в полосу миража, они выросли в огромных чудовищ, которые мрачно и тяжело ворочались впереди, приникали к земле, неуклюже копошились и снова непомерно вырастали. При виде этих зловещих теней, тоска и страх сжимали сердца людей. Обманутые животные, вероятно, долго носились за водой по пустыне, пока зной и истощение не взяли своего. Они больше уже не вернулись.

Магнитная буря кончилась, и компас успокоился. Солнце палило беспощадно. Злополучный караван двинулся на север, надеясь набрести на основное русло Янгы-дарьи, вдоль которого встречались колодцы.

Люди слабели. Слабели и животные. Измученные бурей и пятидневной жаждой верблюды начали спотыкаться. Все, кто мог, слезли и шли рядом. Началась медленная агония погибавших.

После полудня Володя Беликов потерял сознание — его привязали к верблюду. Остальные шли в каком-то горячем забытьи, — разлепятся тяжелые веки, воспаленные глаза скользнут по огнедышащему кругу, и снова — душная, тягучая вязь полубреда.

На другое утро привязали к верблюдам еще двоих. Кравков, Курбан-бай и геодезист тоже едва держались. На каждой остановке, чтобы дать отдохнуть верблюдам, они должны были отвязывать и снимать своих товарищей, а потом снова привязывать их. Уходили последние струйки сил. Это были третьи сутки без воды.

Опустив веки, Андрей Кравков бессознательно передвигал ноги. Его мысль работала ярко, но все это было в другом мире, в каких-то кошмарных грезах. Временами все его существо пронизывало острое чувство-мысль:

— Ведь, есть же там… где-то… вода… много воды… Аш-два-о![34]) Люди не только пьют, но и купаются… Такая масса воды… Купаются в аш-два-о, а тут нет… на кончик языка..

Иногда он поднимал отяжелевшие веки и, задыхаясь, указывал спутникам вперед — там была зелень и голубая, прохладная влага. Они напрягали силы— шли… шли… а кругом были пески, пересекаемые только такырами. Такыр блестел, как стекло, и отражал, как зеркало. И Кравков снова недоумевал:

— Ведь есть же где-то… там… вода… много воды…

Губы и языки у них растрескались и были в ранах. Они не могли говорить и только мычали. Перед вечером привязали геодезиста, а вечером на стоянке Андрей Кравков дрожащими от слабости руками записал в книжке:

«Искали плотину Чингиз-хзна. Буря четыре дня. Трое суток без воды. Умираем. Шесть».

Мутные пленки опускались на глаза, и буквы плыли где-то далеко-далеко.

На седьмой день только неиссякаемое упорство жизни заставило Андрея Кравкова и Курбан-бая размежить глаза, привязать товарищей и двинуть караван. Они уже все реже поднимали веки. Им теперь хотелось только добраться до сверкавшей впереди полосы такыра, по краям которого обычно копались колодцы. В полубреду они дошли. Но колодцев там не было.

Андрей Кравков опустился на песок.

С каждым днем все ниже поникал медно-бронзовой головой старый Эмро— певец из Чаюглы-куля. А мутных дней было четыре.

Колодец Ун-кудук, до которого так и не дошла группа Кравкова, ютился в ложбинке, загороженной с севера двумя холмами. Здесь и приютились два полушария юрт. Эмро прибыл сюда со своими людьми за день до бури.

Невыразимой тоской наливались глаза людей, смотревших в замутившиеся глубины неба. Там, куда неслись пески, зеленые четыреугольники посевов навсегда задергивались желтым покрывалом, и растрескавшиеся сакли, как разбитые челны, медленно тонули в горячем песчаном море.

В продолжение всей бури старый Эмро сидел неподвижно в полумраке юрты. Ему было горько за этих людей, за их тоску, за погибающие кишлаки, за погибающий труд.

Кизяк[35]) вспыхивал мерклым синеватым светом, и мудрые щели глаз заострялись у старого певца негодованием. Много тяжелых дум завязло в те дни в глубоких морщинах его лица. Буря, казалось, выдувала из его тела вспыхнувшие силы. И старое сердце стучало все глуше и глуше.

Буря кончилась. Эмро ждал каравана Кравкова еще двое суток, а перед вечером второго дня он собрал людей вокруг, сам сел посредине и, по обыкновению, пропел свои думы вслух.

«Много долгих лет, — начал он, — смотрел старый Эмро на свой народ. Пустыня желтой птицей налетала на его танапы и отнимала у него последнюю куджу и аталю[36]). И тогда старый Эмро пожалел свой народ.

«Давно-давно, еще дед деда старого Эмро ходил к пещерам пустыни, из которых она высылает свои летучие песчаные табуны, и принес оттуда древнюю грамоту о воде. В ней было страшное проклятие всей стране от великого хана.

«И вот длинное ухо[37]) приносит радостную весть о советском батыре, который пожалел бедных детей пустыни. Старый Эмро пришел к нему и отдал древнюю грамоту о воде.

«Тогда советский батырь пошел в пустыню, чтобы отворить ее сердце. И взыграла густая кровь в жилах старого Эмро. Вот, думал он, начнется янги турмыш.

«Но проклятие было сильнее. Пустыня подняла навстречу великую пыль. Она не пустила к себе советского батыря, — и бедному Эмро стали тяжелы его старые дни.

«Вот советский батырь припал на горячий песок и закрыл глаза. Голубая вода не оживит теперь мертвой страны, и Чаюглы-куль утонет в песках».

Певец кончил. По его бороде с волоска на волосок медленно перекатывалась мутная тягучая капля, но, не добравшись до конца, растаяла в горячем воздухе. Многие из круга низко опустили головы.

На другое утро, в которое решено было двинуться в обратный путь, старого Эмро нашли мертвым. Он лежал, спокойно вытянувшись во всю длину, с мудростью бесстрастия на лице. Его старое сердце отстучало в заботах и тревоге за родную страну…

Спутники зарыли тело старого певца в песок между двумя холмами, у колодца Ун-кудук, и назвали эту ложбину Эмра-крылган, что значит: место, где умер Эмро.

Первым, что вошло в потухшее сознание Андрея Кравкова, было неприятное, болезненное ощущение: кто-то набивал ему рот. Он еще не понимал, что с ним делают, а ему все пихали в рот до того, что он задыхался. Но вскоре Кравков почувствовал в этой массе влагу. Он начал сосать ее и выплевывать, а ему совали снова. Наконец, он совсем очнулся. Над ним склонился его проводник — Курбан-бай.

— Чито? Раздышал? — обрадованно спросил он.

Кравков приподнялся и осмотрелся. Он лежал на том же самом месте, на котором и опустился. Верблюды разбрелись по окрестности. На их спинах бессильно и мертвенно болтались товарищи. Это была картина гибели и смертного разброда каравана.

Случилось все так.

После того, как Кравков упал на песок, Курбан-бай имел еще силы добраться до холмика, чтобы посмотреть — нет ли чего дальше. Оттуда он за первой полосой такыра увидел вторую. Он подумал, что у той полосы могут быть колодцы, и как-то дотащился до нее. Там он, действительно, нашел колодезь, но воды в нем не было. Он стал разгребать руками песок на дне колодца и вскоре почувствовал на руках влагу. Песок был сырой. Он начал набирать его в рот и сосать. Оправившись, он захватил этого песку и пришел к Андрею Кравкову.

Тут только Кравков узнал, как скоро человек оправляется после страданий от жажды. Достаточно было нескольких горстей сырого песку, чтобы он мог вместе с Курбан-баем отправиться к колодцу.

Они раскопали колодезь походными лопатками и, отвязав товарищей, стали приводить их в чувство. Один за другим они возвращались к жизни. Не вернулся только Володя Беликов. Сколько ни бились над ним, смерть, повидимому, недавно, но уже цепко ухватилась за него.