Виталий Бианки – Рассказы о природе и животных (страница 20)
Что такое Орион? Почему он стоит по пояс?
Орион — созвездие, названное в честь охотникавеликана Ориона, персонажа древнегреческого мифа. Это созвездие легко отыскать на небе по трём бело-голубым звездам, которые отстоят друг от друга на одинаковом расстоянии и расположены по линии, указывающей одним концом на Сириус, а другим — на Альдебаран. Они составляют Пояс Ориона. Их названия переводятся как «кушак», «нить жемчуга» и «пояс».
Что за птица вальдшнеп?
Птица семейства бекасовых, гнездящая в умеренных и субарктических районах Евразии. Размер вальдшнепа можно сравнить с сизым голубем. Вальдшнеп — очень скрытная ночная птица, которая ведет одиночный образ жизни. Обычно молчаливая птица, кроме брачного периода, когда во время «тяги» (токования) самец издаёт на лету хрюкающие звуки, называемые «хорканье».
Что случилось с дубровником?
Овсянка-дубровник, или дубровник
Где находится Мещёра?
Мещёра — это большой лесной край в Московской, Рязанской и Владимирской областях. Мещёре посвящена замечательная книга Константина Паустовского «Мещёрская сторона», лучше, чем в этой книге, об этом крае не рассказать.
Что за птица удод?
Раньше удода на Руси называли пустушка и потатуйка. Яркая птица с узким длинным клювом и хохолком на голове, который разворачивает, как веер. Очень осторожен, не любит вмешательства человека в свою жизнь. Питается насекомыми, которых собирает с земли. Обитает в южных и центральных областях Европы и Азии, а также почти на всей территории Африки.
Небесные хороводы чёрных журавлей
Муравьёвский парк, сентябрь 2020
Незнакомая дорога! Что может быть лучше новой незнакомой дороги в новом месте для такого бродяги, как я? Что там за тем поворотом? Новые впечатления, новые птицы и цветы, новые запахи и, конечно, новые звуки.
В своё первое после прилёта утро в Муравьёвском парке я шагаю по просёлочной дороге. Зрение у меня усилено очками и биноклем, для ушей имеются микрофон с параболой и наушники, а для носа… хм, для носа только носовой платок в кармане. Ну ничего, справлюсь и с просто носом. Хотя, несомненно, запахи очень важны мне для восприятия места и времени. Каким-то образом они связаны с запоминанием счастливых моментов. Например, я точно знаю, что стоит мне уловить хоть крохотную нотку из запаха дезодоранта, запомненного мной 30 лет назад, как у меня начинает кружиться голова и… Ну ладно, об этом в следующий раз.
Так вот в новой местности я остро воспринимаю запахи в первые дни, максимум неделю после приезда, а потом всё-таки привыкаешь и реагируешь только на самые резкие.
Сейчас дорога пахла грушами. Видно, в этом году урожай диких уссурийских груш. Я поднял одну небольшую круглую с зелёной обочины. Надкусил. Бя-я-я. Аромат гораздо лучше. Попробую наварить потом из груш компота.
Черёмуха тоже ломилась от ягод, от каждого куста веяло черёмуховыми ягодами, чуть-чуть похоже на подвяленную вишню. А вот черёмуха здесь вкусная — сладкая и не такая вяжущая, как европейская. Но тоже главное не увлечься, а то язык всё равно одеревенеет.
Тут я вышел к поляне с двумя домами и сельхозтехникой в бурьянах. В заросшем огороде дымил костёр из ботвы и копался в земле какой-то подкопчённый местный житель. Я помахал с дороги рукой. Он, увидев меня, замер, оперевшись на вилы, как старик на посох с известной картины. Потом воткнул вилы в землю, обтёр руки, подошёл ко мне и представился:
— Николай.
— Володя. Вы — фермер? — неловко продолжил я разговор. Я знаю, что глупые вопросы выскакивают у меня в голове первыми и нужно чуть-чуть подождать, пока родится что-то разумное, но, к сожалению, редко использую это знание.
— Ну скажем так, я работник фермерского хозяйства, — чуть важно ответил Николай.
— А я орнитолог из Москвы. Вчера прилетел в парк записывать голоса журавлей, но пока ни одного журавля не видел.
— Погода-то, видишь, чего делает? — туманно намекнул работник.
Чего делала погода, я прекрасно видел. Но что она делала не так, понять пока не мог. Было не по-осеннему тепло, солнце ощутимо припекало, и ветер, шумевший в тополях, тоже был на удивление тёплый. Не найдя, что ответить, я только веско кивнул.
— С вечера — два дня циклон, а потом дожди, — пояснил Николай, ещё больше озадачив меня. Глядя на моё задумчивое лицо, он понял, что собеседник из меня никакой, и ловко завершил разговор:
— Ну ладно, ещё увидимся.
И вернулся к своему огороду. А я пошёл дальше смотреть, слушать и нюхать.
Циклон оказался тайфуном, пришедшим с Кореи и Китая. Ночью мне казалось, что ветер обрушит наш крепкий дом. Дождь струями колотил по крыше и стенам. Утром у порога стояла вода, ручьи журчали по дорогам, и черёмуховый лес отражался в воде, как в половодье. Но погода за пару дней наладилась, и потекли дни один интереснее другого. Я быстро научился распознавать позывки пеночек-зарничек и местных черноголовых гаичек, серых личинкоедов ни с кем не спутать, голубые сороки мне тоже были известны. Белоглазки оказались разнообразными на голоса и очень общительными.
А вот в позывках овсянок я завяз крепко. Овсянок в списке парка четырнадцать видов, и почти все они осенью цыкают! Я ухом понимаю, что «цыки» их разные, а уловить и тем более запомнить разницу не могу. А овсянок этих ещё и не видно, птицы тут вообще пуганые, а овсянки так просто — мыши. Прячутся в глубинах ивовых кустов и только цыкают. В общем, овсянки — это ад для орнитолога-биоакустика. Я так и представляю, как ему на страшном суде объявляют:
— А тебе навечно повелеваем разбираться в «цыках» овсянок!
Журавлей за несколько дней я видел всего несколько, да и далеко, да и они молчали. Лучше синица в микрофоне, чем журавль в небе, шутил я про себя. Но журавлей всё же хотелось. Каждый рассвет и закат я проводил на склоне перед болотами амурской поймы в надежде услышать крики японских или даурских журавлей. Закаты над болотами и озёрами были великолепны, а журавлей не было.
— Как же? — удивлялся Серёжа — смотритель журавлиного питомника. — Весь август — вот тут за озером были японцы.
— А теперь там дальневосточные аисты, — отвечал я.
Наконец один охотовед, смущённый моей экипировкой и подлетевший на «уазике» проверять меня, рассказал, что за Духовским на полях на разливах после тайфуна держится куча журавлей.
— Каких? — спросил я
— Да разных!
И вот я за деревней Духовское, теперь мне надо найти поля со скошенным ячменём и разливы на них. А кругом зеленеет соя. Оказывается, соевые поля пахнут конфетами-батончиками. Сквозь стрекотание кузнечиков ветер доносит до меня далёкие-далёкие крики журавлей. Я волнуюсь, почти бегу туда. Но это километры. Запыхавшись, поднимаюсь на очередной холм, а там в ложбине синеет вода и по краю разлива чёрные точки, кучками и сплошным пятном. Это журавли! Чёрные журавли!
До них километра два, и записывать их пока бессмысленно, ещё и ветер поддувает. Но я их вижу и их много! Отдышавшись, начинаю подходить к ним. Где-то за километр журавли начинают беспокоиться, ближние группы перелетают подальше. Решаю остановиться и записывать как есть. Журавли курлычут, и всё же далеко. Но к ним подлетают новые стайки, и некоторые прямо надо мной. Перед посадкой они долго кружат, покрикивают, и я, конечно, всё это записываю. Под голоса прилетевших большая стая поднимается от воды и рассаживается на поле по склону холма. Тут уж крику поднялось. Ну и хорошо, я медленно отхожу. Оглядываюсь в бинокль, птицы кормятся, кто-то отдыхает. GPS показывает до дому девять километров напрямки, а мне идти полевыми дорогами по сторонам квадратов, так что ещё дальше. Но я доволен, а тут ещё и полярные овсянки подлетают, и пролётные кулики — щёголи, большие улиты, фифи.
Я шёл и размышлял, как же люди странно устроены, многие из них гонятся за впечатлениями на одинаковые пляжи тёплых морей или в одинаковые города. А рядом под боком под небесными сводами водят хороводы улетающие на юг журавли. И провожаю я их один, переполненный до краёв восторгом и светом. Ну хорошо, не совсем один, в других местах есть такие же, но как нас мало-то!
А кроме журавлей есть ещё много всего чудесного в природе. Можно, например, устраивать соловьиные вечера, где-нибудь на полянке в Подмосковье расставлять стулья, рассаживать публику. Чтобы публика шепталась тихо-тихо. И вот на закате «тьють-тьють-тьють». А ещё можно организовать нюханье ландышей, а потом любки — ночной фиалки, обязательно в сумерках. И ещё полно всего…
Дома вечером при проверке оказалось, что записи сильно мешал ветер, да ещё из рекордера выпала одна важная кнопка, хорошо хоть не кнопка «пуск». Кнопку ту я кое-как починил скотчем. И на следующее утро опять был за Духовским. Журавлей там стало ещё больше. Больше двухсот в одном скоплении. Опять было солнечно и тепло, ветра было меньше, в полях на разные лады звенели кузнечики, сверчали сверчки-трубачики. И я провёл рядом с журавлями не меньше двух часов.