Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 58)

Во время этого последнего монолога я подбежал к Александру Филипповичу, который все еще в изумлении стоял у боковых дверей. Я хотел спросить его о причине его странного костюма; но, минуя первые ряды стульев, вдруг увидел другого Александра Филипповича, сидящего на том же месте, где я заметил его еще до начала представления.

– Что́ это за история! – вскричал я в остолбенении. – Александр Филиппович!.. Вас здесь двое?.. Посмотрите на вашего дво́йника!

– Вижу, вижу! – отвечал он дрожащим голосом и повел взором по всему собранию. – Боже мои, что́ это значит? Откуда весь этот народ?.. Да ведь и вы здесь в двух экземплярах?

Я оглянулся и действительно увидел, в нескольких шагах от себя, точный образ собственной моей персоны, сидящий на стуле между зрителями. Я был поражен ужасом и, в моем смущении, с трудом расслышал только последние слова производителя волшебных представлений, который говорил моему спутнику, поэту:

– Ну, милостивый государь! Мы пришли сюда за вами. Вы не забыли обещания вашего на кладбище? Мы сдержали свое слово: вы, по хирографу, написанному нами на бычачьей шкуре и собственноручно подписанному вами, воспевали мертвецов, ад, ведьм, мы доставляли вам благосклонных читателей и славу и еще, на придачу, дали великолепное представление. Вы желали узнать великую тайну литературы. Теперь вы ее знаете. Мы льстим себя надеждой, что и вам самим не захочется, после этого, оставаться здесь долее. Скоро станут звонить к заутрене; нам пора домой. Не угодно ли пожаловать с нами?

И, говоря это, производитель волшебных превращений схватил моего поэта одной рукой за волосы; стекло в окне лопнуло и зазвенело по полу; фокусник, поэт и все собрание улетели в это отверстие. Все это сделалось так мгновенно, что мы едва могли приметить, куда они девались. В зале остались только Александр Филиппович, два его приказчика, прибежавшие, подобно ему, на стук, произведенный возвращением книг в шкафы, и я.

Бесполезно было бы изображать наше изумление и пересказывать разговор, который вслед за этим начался между нами. Александр Филиппович Смирдин уверял меня, что в этом ночном обществе он ясно видел почти всех живых и умерших сочинителей и сочинительниц, которых портреты висят у него на стенах, и что сверх того узнал тут, было, множество лучших его покупщиков книг.

Я приметил на полу что́-то белое. Взяв свечу, мы подошли к этому месту и нашли три звездочки, без сомнения, последний земной след великого безымянного поэта… Я не шучу; Александр Филиппович – свидетель.

Сегодня поутру он и его приказчики осторожно расспрашивали у многих из писателей и покупщиков, виденных нами в зале во время представления, о том, что́ они делали и где были прошедшую ночь? Все божатся, что они были дома и спали.

Решительно чудеса! Впрочем, я читал что́-то подобное в «Черной Женщине».

А между тем великий безымянный поэт пропал без вести! Его нигде не отыскали сегодня.

1839

Примечания

…драматический котурн. – Котурны – сандалии на толстой подошве, которые надевали актеры древнегреческого и древнеримского театра для увеличения роста и придания своему облику величия.

…ни Калиостро, ни даже знаменитому Пинетти… – Калиостро Александр (наст. имя – Джузеппе Бальзамо, 1743–1795) – итальянский авантюрист и мистик, живший одно время в России под именем графа Феникса и пользовавшийся покровительством Потемкина. Пинетти – имеется в виду Джованни Джузеппе Бартоломео Винченцо Мерси, граф Вилледаль (сценическое имя Джозеф Пинетти де Мерси, 1750–1799) – итальянский фокусник-иллюзионист, с огромным успехом выступавший в России, где он и скончался в возрасте 50 лет.

Сам Гарун-аль-Рашид… – Гарун-аль-Рашид, Гарун Справедливый (766–809) – арабский халиф, правитель Аббасидского халифата (786–809), ставший персонажем арабских сказок «Тысяча и одна ночь».

…с небольшим Вольтовым столбом… – Вольтов столб – устройство для получения электричества; гальваническая батарея, состоящая из нескольких последовательно соединенных элементов; изобретена в 1800 году итальянским физиком, химиком и физиологом Алессандро Вольта (1745–1827).

…иная: куку, Шеллинг! – эта: куку, Бентам, куку!.. – Фридрих Вильгельм Йозеф фон Шеллинг (1775–1854) – немецкий философ, представитель классической немецкой философии. Был близок романтикам. Воззрения Шеллинга оказали немалое влияние на литературу русского романтизма. Иеремия (Джереми) Бентам (1748–1832) – английский социолог, юрист и философ.

…кажется вам четвериком, наполненным рубленой соломой… – Четверик (устар.) – мера или предмет, содержащие в себе четыре какие-нибудь единицы; в данном случае – сосуд, вмещающий «четверик» (это старинная русская мера сыпучих тел), то есть 26,2 л.

Сей, сия, сие; сего, сей; сего… оный, оная, оное; оного, оной… – Отражение опыта Сенковского как редактора. В своем журнале Сенковский вел упорную борьбу за изгнание из живого разговорного языка устаревших, по его мнению, слов типа «сей» и «оный», опираясь при этом на авторитет Пушкина и Марлинского.

…Великий Алберт… – Имеется в виду Альберт Великий или Св. Альберт, Альберт фон Больштедт (лат. Albertus Magnus, 1193–1280) – средневековый немецкий философ, теолог, алхимик, ученый, признанный католической церковью Учителем Церкви. Альберт Великий отличался энциклопедическими познаниями.

…вы, по хирографу, написанному нами на бычачьей шкуре… – Хирограф (от греч. cheir, рука, и grapho, пишу) – рукописный текст, в частности, расписка, вексель, письменное обязательство.

Князь Владимир Федорович Одоевский (1803/1804–1869) – писатель, философ, музыковед, музыкальный критик, член-учредитель Русского географического общества. Может быть, достаточно? Нет, не достаточно.

Наверное, все знают В.Ф. Одоевского как автора бессмертной сказки «Городок в табакерке». И хорошо, что знают. А вот о том, что у князя Одоевского огромное количество сочинений – как литературных, так и музыковедческих, – подозревают немногие. Между тем, мало подозревать или знать – хорошо бы эти сочинения читать. Проза Владимира Одоевского – реалистическая, фантастическая, странная, необыкновенная, пророческая – великолепна.

Подождите, я сказал «пророческая»? К чему бы это? А вот к чему. В своих фантастических произведениях – прежде всего в романе «4338 год» (1840) – В.Ф. Одоевский увидел в будущем многое: например, компьютер, электронные книги, телефон (возможно, что и мобильный) и даже клиповое сознание нашего, двадцать первого, века. Не верите? Вот всего лишь три отрывка:

«Изобретение книги, в которой посредством машины изменяются буквы в несколько книг».

«Машина для романов и для отечественной драмы».

«…Настанет время, когда книги будут писаться слогом телеграфических депешей; из этого обычая будут исключены разве только таблицы, карты и некоторые тезисы на листочках. Типографии будут употребляться лишь для газет и для визитных карточек; переписка заменится электрическим разговором; проживут еще романы, и то недолго – их заменит театр, учебные книги заменятся публичными лекциями. Новому труженику науки будет предстоять труд немалый: поутру облетать (тогда вместо извозчиков будут аэростаты) с десяток лекций, прочесть до 20 газет и столько же книжек, написать на лету десяток страниц и по-настоящему поспеть в театр; но главное дело будет: отучить ум от усталости, приучить его переходить мгновенно от одного предмета к другому; изощрить его так, чтобы самая сложная операция была ему с первой минуты легкою; будет приискана математическая формула для того, чтобы в огромной книге нападать именно на ту страницу, которая нужна, и быстро расчислить, сколько затем страниц можно пропустить без изъяна».

Как же это замечательно сказано: «…главное дело будет: отучить ум от усталости»!

В этом сборнике публикуется не фантастический рассказ, а сказка – одна из многих, тоже написанных Владимиром Одоевским.

Владимир Федорович Одоевский

Необойденный дом

Древнее сказание о калике

перехожей и о некоем старце

Давным-давно, в те годы, которых и деды не запомнят, на заре ранней, утренней шла путем-дорогой калика перехожая; спешила она в Заринский монастырь на богомолье, родителей помянуть, чудотворным иконам поклониться. Недолог был путь – всего-то верст десять, да старушка-то уж не та, что бывало в молодые лета; идет, идет да приостановится: то дух занимает, то колени подгибаются. Вот слышит она, в монастыре звонят уж к заутрене.

– Ахти, – сказала она, – замешкалась я, окаянная; не поспеть мне к заутрене, хоть бы Бог привел часов-то не пропустить.

Смотрит – а к лесу идет тропинка прямо на монастырь. «Постой-ка, – подумала старушка, – дай Бог память; я, кажись, в молоды лета по той тропинке хаживала, ведь ею вдвое ближе, чем обходом идти». И старушка своротила в лес на хожалую тропинку. Так и обдало нашу калику смолистым запахом сосен, и силы ее подкрепились.

Красное солнышко на восходе играет по прогалинам, птицы очнулись и кормят детенышей, медвяная роса каплет с ветвей; старушка идет да идет; благовест ближе да ближе, а лес все гуще да гуще. Идет она час, идет и другой, а все не видать конца леса; вот и благовест перестал, и тени от деревьев сделались короче, – а все не может старушка выйти из леса; оглядывается: спереди тропинка, сзади тропинка, а кругом лишь темень лесная; ни жилья, ни былья, ни голоса человеческого; а у старушки уже ноги едва двигаются, и в горле пересохло; жажда томит, в глазах темнеет; но все идет она, едва шаг за шагом переступает; вдруг пахнуло на нее живым дымом, а вот невдалеке и лес проредел; старушка перекрестилась, закусила стебелек щавеля, и с того у калики словно силы прибавилось. Прошла с десяток шагов – перед ней поляна; посреди поляны дубовый дом с закрытыми ставнями, тесовые ворота на запоре, – и не видать ни души христианской; – у ворот скамеечка; калика присела и пригорюнилась. Вот залаяла в подворотню цепная собака, калитка отворилась, и вышел малой лет пятнадцати, подстрижен в кружок, в красной рубахе, ремнем подпоясан; он искоса посмотрел на старуху, отряхнул волоса, подпер боки руками и молвил: