Виталий Абанов – Отдельный 31-й пехотный (страница 4)

— Цветкова — ровным голосом говорит Мария Сергеевна, не изменив положения своего тела ни на миллиметр: — брысь отсюда. И дверь закрой.

— К-конечно, Мария Сергеевна. Владимир Григорьевич… доброго вечера вам… я пойду? — запинаясь бормочет Цветкова, делая шаг назад.

— Ступай уже — вздыхает полковник Мещерская: — ступай.

— Я… пожалуй чайник так оставлю… потом приберу. И дверь снаружи прикрою… стулом подопру… —

— Ступай.

— Слушаюсь! Эээ… то есть конечно. Уже ухожу и… ай! — Цветкова зацепляется краем кителя за дверную ручку, трещит ткань, в стороны разлетаются пуговицы и она, окончательно покраснев — вылетает за дверь.

— Ох уж эти валькирии — качает головой Мария Сергеевна: — а эта и вовсе…

— И не говорите… — соглашаюсь я с ней. Я бы сейчас с чем угодно согласился, непринужденную светскую беседу я веду лишь небольшой частью своего мозга, остальная часть сосредоточена на том, чтобы сжимать в своих руках упругие полушария полковника Мещерской, а мы мужчины никогда многозадачностью не отличались. Так что на уровне вербального общения прямо сейчас я могу только междометия выдавать, «да что вы говорите?», «неужели» и «конечно же, да, дорогая». В то же время мои ладони уже расстегивают китель на груди у полковника и еще какая-то, совсем маленькая часть — задается вопросом, сколько всего суток гауптвахты мне за все это положено и не является ли это прямым нарушением Устава… но эту маленькую часть мозга я и вовсе не слушаю. Прямо под кителем у полковника Мещерской форменная рубашка… пуговицы там заметно мельче, но когда это гвардия отступала перед какими-то пуговицами?

— А я смотрю, память понемногу возвращается к тебе, Уваров. — говорит полковник Мещерская, опуская взгляд вниз, туда, где я уже расстегнул и раздвинул в сторону рубашку, обнажая монументальные формы, заключенные в кружевной бюстгальтер.

— Боюсь мне придется приложить усилия, чтобы вспомнить все до конца, Мария Сергеевна… — отвечаю я пока мои пальцы скользят по телу полковника в поисках застежки бюстгальтера. Сзади или спереди?

— Пока ты справляешься на удивление хорошо. — поднимает бровь полковник Мещерская, а бюстгальтер уже скользит лямками вниз по ее плечам, открывая скульптурные формы. Я сглатываю комок в горле, от волнения в глотке пересохло… сердце стучит в висках нетерпеливыми пульсами… но я справляюсь с собой и бережно беру в свои ладони эти мягкие и тяжелые плоды, наслаждаясь каждым мигом, впитывая прикосновения словно лист каплю воды после засухи.

— Иди сюда, Володя — шепчет Мещерская и я вижу что у нее тоже пересохли губы: — я столько ждала…

Глава 3

Глава 3

— Бесстыдник вы, Владимир Григорьевич — заявляет мне Цветкова, пристраиваясь сзади, едва я только вышел из палаты: — глаза бы мои вас не видели.

— Доброе утро, Маргарита. А ты не знаешь, где полковник Мещерская? Вроде была тут и…

— Не было ее тут. — отвечает Цветкова: — не было. И все тут.

— Наверное у себя… а где мы вообще? — задаюсь я вопросом, которым следовало задаться намного раньше.

— Это Уездный. — отвечает валькирия: — после того, как все… закончилось, всех сюда вывезли. Кто пострадал. Мария Сергеевна подняла, но… не всех. У кого откаты были, а кого адским пеплом сожгло так, что и не поднимаешь.

— Точно. Адский пепел — какая-то мысль заворочалась было у меня в черепе, но она была слишком слаба, чтобы я смог ухватить ее за хвост и вытащить на белый свет.

Мы с Цветковой выходим наружу, и я прикрываю глаза ладонью, прищуриваясь от яркого солнечного света. Палата, в которой я лежал — находилась в деревянном домике, обычном деревенском доме из кругляка, между ссохшихся и потемневших бревен был виден темно-зеленый мох, темные от старости доски крыльца — скрипнули под ногами. Неожиданно, но вокруг деревянного домика не было забора или дворика, вокруг стояли такие же домишки, неподалеку возвышалась к небу церквушка с темными крестами на деревянных же куполах. По улице неторопливой рысью проносятся трое всадников в форме лейб-гвардии, они уважительно прикладывают два пальца к козырьку кивера при виде меня и Цветковой. Тут же, неподалеку, стоят чжурские воины, они яростно спорят о чем-то с невысоким мужичком в потертой шинели. Мужичка дергают за полы шинели двое мелких, чумазых и одетых в какое-то рванье, явно им большое. На завалинке у дома — греется огромный рыжий кот, прищуриваясь от яркого солнца и отворачивая морду от взглядов.

Звонко ударяют колокола и мужичок в потертой шинели — снимает шапку и креститься, повернувшись к церквушке. Цветкова, стоящая рядом — так же осеняет себя крестным знамением, склонив голову.

Неожиданно тепло, я вижу темные прогалины, снег растаял на дороге, снег растаял на завалинке у дома, и я оглушительно чихаю, от этого ослепительного солнечного света.

— Будьте здоровы, вашблагородие. — говорит Цветкова: — и пожалуйте в Штабную. Мне с утра Сиятельный Князь Муравьев Николай Николаевич приказал вас как только проснетесь — к нему проводить. И…

— Вашблагородие! — из-за угла выкатывается Пахом, его физиономия сияет так, словно он в лотерею миллион выиграл: — живой! Здоровый! А я вам домик выбил и покушать сообразил. А вот… — он достает из-за пазухи коричневую тубу с блестящей, хромированной крышкой: — вот и кофей ваш любимый, да с коньячком! — он сноровисто откручивает крышку термоса и наливает в нее черного кофе.

— Сливок на кухне нет, хоть коров вокруг у местных полно — жалуется он: — валюши наши никогда ничего не берут. Но ниче, после обеда лейб-гвардия реквизирует у местных коров и мяса и молока будет вдоволь.

— Пахом! Нельзя так! — упрекает его Цветкова: — им же тоже детишек кормить!

— Так а чего? У местных скота — вся долина черным-черна. А в армию отдавать не хотят. Это вы монашки по обычаю своему, а гусары ежели жрать захотят, так и спрашивать не станут — отвечает Пахом: — Императорская армия же. — он протягивает мне чашку-крышку от термоса и я беру ее, вдыхаю аромат крепкого кофе с коньяком и прикладываюсь губами к металлическому краю. Горячая жидкость обжигает мне пищевод, жизнь сразу же становится ярче и намного проще. Уж не переборщил ли Пахом с коньяком?

— Доброе утро, мой дорогой супруг… — раздается голос, и я оборачиваюсь. Ну, так и есть. Барышня Лан из рода Цин, Мастер сломавшихся секирок «Север-Юг» — стоит совсем рядом, одетая в теплый дэгэл, отороченный мехом. Вместо секир на поясе у нее висит чжурская кривая сабля, на ножках — отороченные мехом гутэлы, местные сапожки, разукрашенные вышивкой. Барышня Лан жива, румяна и необычно скромна с утра, никаких «ванбадан» и требований срочно ей что-то дать или вернуть. Хотя… оно и понятно, она теперь у нас вольная птица, чего бунтовать. И… стоп, а что это еще за обращение? Супруг?

— Доброе утро, госпожа Лан — отвечаю я, чувствуя, как волоски на затылке становятся дыбом: — а с какого перепугу я вдруг стал супругом? Ты же у нас теперь более не пленница, или я неправильно все понял?

— Ванбадан! — топает ножкой барышня Лан, привлекая внимание редких прохожих: — как ты можешь! Я — твоя наложница! А ты меня как вещь обратно отдал! Я что, игрушка⁈ Поиграл и вернул⁈ — ее рука тянется к рукояти сабли.

— Стой! Погоди! Кто сказал, что ты игрушка? Просто ты… ну, больше не пленница, с чжурами мы вроде как в мире сейчас… чего бы тебе не пойти к своим?

— Ах ты! — костяшки ее пальцев на рукоятке сабли белеют от того, с какой силой хрупкая барышня сжимает эту рукоять. Она еще раз топает ногой и убегает куда-то по улице. Я смотрю ей вслед и пожимаю плечами.

— И что это с ней? — спрашиваю я вслух.

— Это, вашблагородие, она обиделась — доносит до меня Пахом, принимая от меня пустую чашку-крышку и неторопливо накручивая ее на коричневый тубус термоса: — она же в лучших чувствах так сказать…

— Это еще как? — не понимаю я: — ее отпустили, вот и…

— Эх, вашблагородие. — вздыхает Пахом: — она ж из чжуров. Только ципао на ней шелковый, да секиры ханьские, а так она — чжурская до мозга костей. Вот Волчица, например — та из Хань, это сразу видно.

— И в чем разница то?

— Чжуры были кочевниками, кочевниками и остались, несмотря что Золотой Город у них и империю свою создали. Разбойники в душе. У них традиция такая — силой женщину брать. Ежели что с бою взято, да с лезвия сабли — то святое. Чистоты и непорочности они там между собой не блюдут, но если кто себе жену с бою взял — то это вроде как традиция и хороший тон. Как там в Парижах говорят — бонтон. Конечно, сейчас все цивильнее стало, однако же сразу после того, как даму сердца с бою взял — тут же ее назад отдавать… это вроде как совсем нехорошо.

— Вот как? — я смотрю туда, куда убежала барышня Лан: — это я ее обидел получается?

— Ежели сравнить, то это как по-нашему вы ей серенады под балконом пели и в чувствах своих признавались, а как своего добились — так и отвернулись сразу и родителям вернуть решили. Наши-то девки в таких случаях топиться ходют… но чжурские крепче. Она только зло затаит и все. — отвечает мне Пахом: — а вы возьмите термос с собой, вашблагородие. Чай никто не знает насколько там в Штабной вас задержат, а вы не завтракали.

— Хм. — смотрю туда, куда убежала эта Лан. Действительно, не подумал. А какого черта этот Муравьев такой — «верните девицу»? Хотя, стоп, нельзя на других ответственность перекладывать, тоже хорош. Сказали вернуть — вернул. Действительно, это ж не вещь какая, надо было хотя бы ее мнение спросить. Вот просто в голове есть установка, что плен — это плохо, а когда отпускают из плена — это хорошо и все тут. Но не надо в чужой монастырь со своим уставом, каждому свое, а я тут со свиным рылом да в калашный ряд…