Виталина Дэн – Порок. Часть 2 (страница 15)

– Группа зачистки! Бегооом сюююда! – борзо с яростью ревет во всю глотку конвоир.

Словно издалека доносится его крик. А через минуту, я уже на полу. Охрана до потери сознания забивала всех присутствующих в хате. Отчаянные крики, душераздирающие стоны вперемешку со слезами заключенных, отборный мат, возгласы от раздирающей боли разлетались по всей камере и ударялись об холодную бетонку стен. Тело, как пластик ломалось под прессингом садистов и их дубинками.

– Ааааай, бляяяяядь, слооооомаеееете. Слоооомаете руки, суууукки! АААААААА. Бооооольно.

Сзади до хруста заламывали и выворачивали наверх руки, отбивали палками спину и молотили ботинками по почкам с печенью, будто с целью раз и навсегда загасить.

Ад прекратился в тот момент, когда организм не выдержал жестокого насилия и вырубил сознание, дав кратковременную мне передышку.

Глава 15

Тихон. Барс. Молодой, двадцать девять лет. Человек с меткой на лице. Вся его правая сторона была забита в виде оскалившегося черепа, а левую украшал яростный зверь, что в общем ознаменовало живой труп, или, как он говорит «Человек человеку волк».

Барс, оказался смотрящим. Не за хатой. За зоной. Удивительный индивидуум. Творец своей необычной судьбы с абсолютно нейтральным отношением к материи. Деньгам, шмоткам, земным благам.

Полная противоположность Туману…

Когда, он заходил на дежурную часть, все менты опускали перед ним голову, упирали взгляд в пол, предпочитая молчать. А вызывали его, чтоб формально на Тихона повесить чужую вину, или, преступное деяние. Потому, как к Барсу можно было подойти с любой проблемой различного рода, зная о том, что он никогда не откажет в помощи. Прикроет жопу и возьмет на себя чей-либо косяк, если понадобиться. И будет сидеть плюс три месяца к общему сроку. Естественно, распространяется это исключительно на нормальных людей. Голубятня и опущенные в это число не входили.

Барс, жил идеологией. Для него идея была важнее всего. Это, его образ жизни, как и преступный мир. Он всегда был среди нас. Он и есть мы. Для многих делал так, чтоб нас по минимуму трогали, чтоб ни в чем не нуждались, чтоб были дороги, через которые передавали запрещенные в зоне предметы, вещества, наркотики, балланду.

Человек с абсолютным авторитетом. Порядочный. Уважаемый. В ответе за крытку. Тот, кто общался со старшими братьями, которых называют ворами. И, тот, с кем я петлял полгода в одной камере.

Все, с чем я столкнулся, когда заехал в тюрьму, была ерунда. Настоящий ужас, пытки, унижения, манипуляции, страх пережил, оказавшись в камере один на один с Барсом. Полгода бок о бок в отсеке строгого режима.

Камера открытая решетчатая под видеонаблюдением. Весь день до отбоя на ногах. Садиться на шконку запрещено. Прогулка раз в день полтора часа по одному в такой же клетке под открытым небом, почти как наша камера. Свет не выключался совсем, дабы сломить заключенного. По зоне передвигались раком с задранными вверх руками. Ночью в течение первого месяца обливали водой и в январские лютые морозы выпускали на пару часов полураздетых во двор, для того чтоб мы шапкой ловили срывающийся с неба снег. Ночами следующего месяца большинство зэков, и я в том числе, стали частыми гостями столярки, или как я ее называю – пыточная, где ебашили лохов, то есть нас, били током, выдергивали с помощью плоскогубцев ногти на пальцах ног и рук, забивали дубинками и ногами, а некоторых черенком от швабры насиловали и издевательски ржали. Днями и ночами третьего месяца чекисты не утруждали себя и, уже залетали в нашу камеру под любым предлогом, в основном это был шмон, чтоб продолжить изощренно измываться надо мной, в то время когда, Барс, так и оставался неприкосновенным.

После того в хате случая, каждого посадили в ПКТ*(помещение камерного типа, куда сажают злостных нарушителей). Разумеется, на допросе я никого не влил*(заложил), так как не положено, да и сей действие отрицательно повлияет на мою житуху в данном заведение. За что, и получил полгода строгача.

– Я тебя сейчас въебу! – гремит перед моим лицом вертухай. – Даешь нужные показания и уебываешь назад в барак! – ревет и в очередной раз отбивает почки.

– Клянусь, я ничего не видел, гражданин начальник! – полуживой валяюсь на полу и, со стоном в обморочном состояние, еле шевелю языком.

А это, как минимум, злостное неповиновение законным требованиям администрации в местах лишения свободы.

За меня тогда вписался Барс, когда я уже порядком был потрепанный, а ему за убийство Сибиряка накинули сверху пять лет. Именно, Барс, разложил мне истину, научил как нужно вести себя в этих стенах и взял под свое крыло.

Почему? Да хуй его знает! То ли, то, что не заложил его, то ли, то, что стали сокамерниками.

Если бы, не он, наверное, я бы уже сдох в этой проклятой тайге.

– Людское тут не работает! – ходили с Тихоном в своей камере вперед-назад, пока он тихим голосом меня просвещал. – Забудь обо всем! Забудь, кем ты был на воле. Здесь есть определенный уклад. И, этот уклад вполне общечеловеческий и работает как отлаженные часы. Не обманывать. Не дерзить. Не материться. Атрибут красной зоны – насилие запрещено. А белый лебедь – красная зона. Зона, где власть администрация, обслуживающий персонал*(менты). У руля стоит охрана, не зэки. Они унижают с первых минут нахождения в тюрьме. Пресекают. Особо зарвавшихся опускают, заставляя любыми методами драить толчок, чтоб потом не было возможности быть среди нормальных людей. Здесь работает режим и это мрачная история. Атрибут «пресс хаты» мусорских – никого не бить. А в той, в которой ты не просидел и часу, сидели отъявленные душегубы. Тебя и сопляков посадили с целью сломать морально или физически. За что и поплатился своей жизнью Сибиряк. Он не имел права без моего на то согласия опускать и даже трогать малолетнего утырка. Когда, мы вместе, когда мы все будем друг с другом заодно, начнем всем делиться, отдавать последнее, то, мусора пойдут нахуй со своим режимом и правилами. – Барс, остановился напротив меня и цепко заглянул в мои бегающие заплывшие глаза, под которыми не сходили пару месяцев синяки. – Ты с нами?

– Да! – как никогда твердо и уверенно произнес, полностью доверяя этому человеку.

И жить стало проще… Лишняя шелуха со временем отвалилась, как накипь. Отъебались многие менты, которые, казалось, питали ко мне особые чувства. А за не здравый движ, если таковой и был, то отвечал исключительно перед старшим. Барс, прикрывал. Годами. Ни разу не обманул. Не предал. Почти три года я был приближен к Тихону, пока не откинулся раньше положенного срока совсем другим человеком.

– Бывай, Кот! И не забывай урок, который преподнесла тебе жизнь. А примата твоего… – Барс, ухмыляется, сжимая сильно мою ладонь. – За хобот и в музей… – ржем и на хорошей ноте прощаемся, по-братски ударяя друг друга по спине.

Глава 16

(прим. во время действующих событий в лице Ульяны, играет трек Моя Мишель – зима в сердце).

Бег – лекарство. Средство борьбы со стрессом и раздражением. Бег помогает справиться с неконтролируемой злобой и притупить депрессию. Бег, как одна из форм психотерапии. Он позволяет на время очистить мозг или, разобраться в себе.

А внутри меня находился целый мир. Из мыслей и чувств. Изуродованный. Поломанный. Невидимый и сильный мир. До того сильный, что в легкую мог морально задавить. Я сходила с ума от мыслей, в которых мои желания расходились с возможностями.

Ранним утром, я со всех ног бежала вдоль разбитой дороги под внезапно начавшимся ливнем. Размашисто работала руками, стремительно перебирала ногами, хоть и в мгновение промокла до нитки.

Внутренние удары при каждом мощном столкновение ног об землю оглушительно молотили по собственным перепонкам. Легкие горели, горло давно пересохло, но контроль над дыханием все еще сохранялся. Что, не скажешь про глаза. Бессильные, горячие слезы, стекающие из глаз, остановить было мне не под силу. Нет в них больше огня. Зато океан боли, да.

В душе пустота. Холод. Такой же противный и колючий, как этот ледяной дождь, что в данную минуту срывается с затянутого серого неба и жалит оголенные участки кожи рук и ног.

Сморгнула невидимую пелену, когда на набережной возле реки Казанки влюбленная смеющаяся парочка, держась за руку, пробежали мимо меня в укрытие.

Очнувшись, не спеша сбавила собственный темп и, обхватив руками себя за плечи, побрела на пляж.

Мир вращался, глаза тонули в слезах, когда я словно в каком-то трансе близко подступилась к реке и обессиленно упала на мокрый песок. Глядя на взыгравшуюся воду из-за капель дождя, мысленно пыталась погасить внутреннюю тревогу с ноющей тоской.

Находясь на опустевшем безлюдном пляже, коротко хохотнула, будто душевнобольная.

А ведь, так и есть…

Разве, меня гложет чувство тревоги с тоской? Неужто, стало легче, Ульян?

Неее… меня все так же изнутри разъедает кислотой. Выворачивает наизнанку…

Пока, государство, в котором индустрия после распада СССР была не развита, занималась построением себя, а родители зарабатывали деньги на выживание, я соскребала себя со всех возможных поверхностей и, не смотря ни на что, любила и ждала двух дорогих в своей жизни людей, которых однажды потеряла разом.

Осталась одна роскошь. Это, бег, музыка, кой стала для меня отдушиной и мечты, в которых я надеялась, что рано или поздно они оба вернуться ко мне обратно живыми и здоровыми, пока я на мрачных улицах среди озлобленных жаждущих наживы людей сталкиваюсь с суровой реальностью.