Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 52)
Фома, тем временем, жадно втягивал воздух у раскрытого настежь окна и гладил, гладил болевшую шею. Какая глупая, паскудная смерть его только что миновала… благодаря Томасу.
Наконец, визжащей Долорес удалось надеть наручники и, под конвоем, увести в камеру.
Следом ушел и Джон Доу — с понурой головой, злой на себя и весь мир. Он струсил… позорище. Самуэль и другие офицеры даже не посмотрели ему вслед. От такого уже не отмоешься, кому нужен напарник, думающий только о себе? Способный в трудную минуту бросить вас и удрать, куда глаза глядят. Нет, уйти будет честнее. «Меткое прозвище дал Медведь», вздохнул Самуэль. «Ну, надо же…»
— Томас, — дрогнувшим голосом произнес господин комиссар. Точнее, прошептал. Говорить было очень больно и трудно. — Дружище… иди ко мне.
Фома опустился на пол и, обеими руками, обнял своего четвероногого спасителя, прильнул к нему. Томас не пытался, как обычно, лизнуть щеку друга, хозяина и напарника — умный пес отлично чувствовал его настроение и понимал важность момента. «Ты мой хороший… тезка ты мой, ангел-хранитель», глядя на мощную собачью спину с литыми мускулами, шепотом бормотал Фома. И не пытался спрятать текущие слезы. Сердце господина комиссара понемногу успокаивалось, билось уже не так часто. Томас негромко, глухо «бухнул». Как будто произнес: «Ну, что ты, что ты… я же твой друг, я тебя люблю… как же иначе?»
На следующее утро, придя в Управление, Фома отправился не в свой кабинет, а в лабораторию. Он знал, что судмедэксперт всегда приходит на полчаса раньше своих подчиненных. Значит, и ненужных свидетелей задуманного им дела не будет. Господи, только бы все удалось… Он перекрестился и, нацепив улыбку, открыл дверь в кабинет Новака. Тот задумчиво разглядывал «живой» вещдок в фарфоровом горшке. Короткие стебли, куцые листья и блеклые цветочки с невзрачными лепестками. Какое-то убожество, уродство. А ведь стояло в «пряничном домике» на почетном месте: в лучшей гостиной, на каминной полке. Под портретом в бронзовой раме: мужчина в дорогой старинной одежде, на его губах играет змеиная улыбка, в левой руке — нет, не пышная роза и не целомудренная лилия. Маленький невзрачный цветок.
— Привет, Тед! Что, злодейкой любуешься? — спросил господин комиссар. — Да уж, хороша! Одно название чего стоит.
— Привет, привет! У-уу, какое самодовольное название для сорной травы! — хмыкнул судмедэксперт. — А ведь ни красоты, ни аромата. Лепестки у этой пакости — как бинты из мусорки в инфекционном бараке, брр!
— Зато яд убойной силы, — парировал Фома. — Экстракт, полученный из ее листьев в разных пропорциях, дает и разный эффект. От медленной, очень мучительной смерти — до почти мгновенной. Надо только слегка «поиграть пропорциями» — так изящно сформулировано в старинном рецепте. Тинктура[iii] из цветов — никого не убьет, но добавленная в еду или питье — порождает галлюцинации. Очень стойкие, полностью стирающие грань между нашим миром и потусторонним.
Кстати, нас на лекциях о духовидении предостерегали: мол, осторожней с видениями! Увидели, ну и забудьте, да побыстрей. Кто их насылает, вам еще не понять «по убожеству своему», даже великие святые — и те, бывало, обманывались. Очаровывались, впадали в прелесть… и, лишь спустя время, прозревали и смиренно каялись. «Повторяю, великие святые, а не вы, юные шалопаи и неучи!»
Название, говорите? Да за одно это башку бы кое-кому оторвать! Прямо кулаки чешутся!
— И не побьете, и не оторвете — три столетия между вами…
— …и этой сволочью. Даже праха — и того не осталось от подлеца, — мрачно произнес Фома.
— Наверное, жалеете, что недоучились? — внезапно спросил Тед Новак.
Фома усмехнулся. Пожал плечами.
— Что сказать, Тед… бывает, что и жалею. Но редко и недолго. Сами знаете, некогда мне предаваться воспоминаниям, профессия не дает отвлекаться. Так, иногда что-то всплывает в памяти, что-то важное, значимое… и все. И жалеть об этом не стоит —
Ненадолго, минут на пять, воцарилось молчание.
— Вы не поверите, Тед, но когда-то этих мелких, невзрачных уродцев называли — «божья милость», — печально усмехнулся господин комиссар. —
Какое-то время
— Скучно не было, — хохотнул судмедэксперт и тихо, сквозь зубы, выругался.
— Угу. Самое ужасное в этом, знаете что, Тед?
— ЧТО-О?!
Господин комиссар мысленно усмехнулся. Небывалый день сегодня, особенный! Ему удалось поразить самого Теда Новака, непрошибаемого циника и любителя черного юмора, которого невозможно ничем не поразить, не взволновать, в принципе. Кроме скандалов, разумеется.
— А что такое, Тед? Бывали гении и триста лет назад… вы, что, не верите в человеческий ум? В его, черт бы их побрал, невероятные порывы и возможности? И напрасно, друг мой!
— И какой только дряни нет на свете, — покачал головой судмедэксперт. — Уж на что я видавший виды, но чтобы такое… Тот, кто ее создал, сейчас в аду лекции читает по токсикологии.
— Да ведь это не первый раз, когда страшное, безусловное зло мечтали обратить во благо, а вышло черт-те что. Потому что в любой, самой наикрепчайшей, стене обязательно найдется лазейка, узенькая такая щелочка… только палец и просунуть можно. А если можно, рассуждают иные, то почему бы и нет? И просунуть, и расшатать посильнее, чтобы уже всю руку туда запустить. В общем, семена этой травы-отравы стали потихоньку воровать из самых укрепленных схронов, рискуя многим ради еще большего. Кого-то из воров хватали за руку и казнили на месте, либо узнавали имя заказчика, чтобы наказать и его…, а кому-то — везло, будто ад ему помогал. Потому что стражи кто? Верно, люди! Слова: «для кого-то совесть дешевле денег и благ» — истина, затертая до дыр, заплесневелая и вонючая.
Из открытого окна в лабораторию доносилось тарахтенье проезжающих машин, чьи-то радостные вопли, хрипловатое карканье, свист мальчишек — разносчиков газет. Мирные, бесконечно далекие от жуткой темы их разговора. Будто из другой реальности, в которой нет места убийцам, и никто не выращивает отраву в дорогих фарфоровых горшках. Обманчивое впечатление, покачал головой Фома. Ибо мир за окном и мир здесь — едины. К сожалению.
— Потом что-то произошло — и полезную, так высоко ценимую до этого травку, по высочайшему приказу, стали уничтожать везде. Выжигали, как адское семя. Того, у кого ее находили — казнили на месте, без суда и следствия, как потенциального злостного отравителя и, как следствие, государственного преступника. Десять лет боролись. Пока не вздохнули с облегчением.
— Кто-то оказался хитрее, — произнес Новак. — Ну, как всегда.
— Угу. Черт бы его (или ее) побрал! И потом эта трава-отрава попала к одному из уцелевших потомков колдуна и злого гения, Николаса Андреа Тирренс. Так и сохранилась до наших дней. Представляете, Тед, сколько убийств, совершенных при ее «помощи», навсегда скрыты в вечности, сколько убийц жили и посмеивались? Как подумаю об этом…
Фома скрипнул зубами и выругался.
— И ничего, абсолютно ничего исправить уже нельзя. Поэтому, Тед, я решил исправить то, что в моих силах. Во избежание новых убийств и новых кошмаров. Аминь!
Господин комиссар надел резиновые перчатки и, подхватив тяжелый горшок обеими руками, поволок его к печи. Тед Новак, в ужасе, бросился ему наперерез.
— Савлински, вы с ума сошли?! Уничтожать вещественное доказательство первостепенной важности! — пытаясь вырвать из рук господина комиссара горшок, заорал судмедэксперт. — Отдайте немедленно!
— Не мешайте, Новак!
— Отдайте, вас же за это посадят, звание отберут или порицание вломят… это преступление — уничтожать улики!
— Сохранять эту дрянь — вот пр-реступление… — из последних сил отбиваясь от коллеги и, по-прежнему, не выпуская горшок, произнес Фома. — Пр-рочь с дороги, Тед! Я решил, я сделаю!
Господин комиссар изловчился и острым носком ботинка заехал Теду Новаку по правому колену. И еще один раз — уже по левому, а потом — с силой, дважды наступил каблуком ему на пальцы. Тед взвыл, отпустил противника и схватился за ногу.
— Черт бы вас побрал, Савлински… — кривясь от боли и мотая головой, прошипел он. — Деретесь, как шпана уличная… громила из подворотни… ччерт вас подери… уйй!