Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 34)
Вдову хоронили в закрытом гробу. По настоянии Анны, крытом парчой. Ослепительно белой — как первый снег, облака или подвенечное платье. К недоброму изумлению особо рьяных сплетников, в последний путь ее провожали, как истинную, добрую католичку, а не самоубийцу. Чего это стоило, Анне вспоминать не хотелось. Утешением была мысль: святые отцы, даже наивысшего ранга — просто люди. Не более того! Ангелы же все на небесах, и только они — всегда справедливы и безгрешны, только они. И только они понимают: «безумец» не равно — «самоубийца», ибо
Слуги с горечью шептались на похоронах: госпожа ушла вслед за теми, кого любила сильнее всего. Она искренне считала: ее сына давно нет среди живых, иначе он непременно прислал бы ей весточку. Приехал бы. Позвонил. О, Господи… да хотя бы приснился! Нет, нет, и нет. Значит, умер? Значит, да.
Но в эти страшные дни с Анной не происходило того, что сейчас — боль, горечь и слезы были, а вот кошмарных снов — их не было. Она тогда перестала видеть сны — как будто некто невидимый взял, да и выключил их. Так выключают видеопроектор в синема. Бац! — и перед вами пустой экран. Просто в ее случае он был не белый, а угольно-черный. Стоило телу коснуться постели, а голове — подушки, как Анна будто проваливалась в яму. Черную и бездонную. Как будто умирала — не всерьез, понарошку, только до утра. До первых лучей восходящего солнца. С тех пор она почти каждый день просыпалась на рассвете. Как будто воскресала… И кошмары — нет, не терзали ее.
Если так дальше пойдет, я просто-напросто сойду с ума, подумала девушка. Стану, как мама. Нет-нет-нет… о, нет!
[i] На паутине взмыл паук,
И в трещинах зеркальный круг.
Вскричав: «Злой Рок!», застыла вдруг
Леди из Шалотта.
Теннисон
Глава 16
В зарослях жасмина снова кто-то возился, ворочался и шумно вздыхал. Анна не понимала: сейчас день, солнечный и радостный, почему ей так тягостно на душе, так муторно, так нехорошо… Существо, которое скрывалось среди россыпей белых звездочек жасмина, внимательно следило за ней, то и дело визгливо хихикая. Видны были его только черные глаза. Очень большие, красивые и немигающие.
— Вы не подскажете, какой сегодня день? — спросила Анна.
— Понедельник, хи-хи-хи! — ответили из гущи ветвей. — 13 июня.
— Какой странный, безумно длинный день сегодня, — сдержанно удивилась Анна. — Благодарю вас.
И побрела по дорожке к дому. Визгливое хихиканье неслось ей вслед, а потом — перешло в бурные рыдания и бессвязные стоны («Матерь Божья, дай мне здоровья… накажи их, накажи, Матерь Божья… ненавижу их всех, пусть они сдохнут! сдохнут! сдо-оо-охну-ут! Матерь Божья, помоги мне, помоги…»). А потом — потом стало тихо.
Каждый шаг давался Анне с большим трудом — она как будто двигалась по пояс в воде. Или в густом, очень вязком сиропе. Ей казалось: пройдено десять шагов, а на самом деле — пять. Или даже два. Анна пыталась вспомнить, что хотела сделать сегодня… ведь почему-то же она приехала сюда? Наверное, надо вызвать такси…, но зачем? Куда ей хочется отправиться? Странно. В голове — туман, белое молоко, пустой экран синема. А перед самым пробуждением Анне привиделось, как некто невидимый хватает ее за волосы и, с оглушительным хохотом, окунает в ведро с червями. Раздавленными, брр! И как же, как же их много… Господи.
— Деточка моя, зачем вы встали? — раздался обеспокоенный голос миссис Тирренс. Совсем рядом. Буквально, в двух шагах. И пухлые пальчики цепко ухватили девушку за плечо.
Анна обернулась.
Миссис Тирренс глядела на нее в упор. Сложив губы сердечком. И не мигая. «Как ей это удается?», вяло подумала Анна. «Впрочем, неважно».
— Какой сегодня день?
— Понедельник, малюточка моя, — тонкие брови миссис Тирренс взлетели. — Ну, разумеется, понедельник!
— Как это странно… и вчера был понедельник, — потерянным голосом произнесла Анна. — И завтра, наверное, тоже будет понедельник. Очень странно.
— Вчера, деточка моя, было воскресенье, — улыбнулась миссис Тирренс. — Поэтому сегодня и понедельник. А как же иначе? Другие дни вряд ли придут раньше него.
— Да, — неуверенно сказала Анна. — Наверное. Что-то у меня в голове все путается. Ничего, ничегошеньки не понимаю. И не помню.
На пухлых щеках миссис Тирренс заиграли ямочки: старуха довольно улыбнулась. Утешить прелестную малютку — что может быть лучше?
— Я вижу, дорогая, вам тяжело идти. Вы еще очень, очень нездоровы. Давайте-ка прогуляемся вдвоем — я покажу вам нечто восхитительное. Уверяю, ничего подобного вы еще не видели!
И, по-прежнему не выпуская вялой руки девушки, ласково и бережно поволокла ту вглубь сада.
Анна не пыталась сопротивляться. Во-первых, у нее попросту не было сил, а во-вторых… неужели ей что-то угрожает здесь, среди этой бесподобной красоты? Среди благоуханных цветов и трав, среди мраморных статуй и ажурных скамеечек, среди «летающих цветов» — ослепительно-синих бабочек? И какое умиротворение нисходит на усталую, измученную снами и сомнениями, душу. Здесь хорошо — как будто в Раю…
… или на кладбище. Эта мысль уже приходила в голову Анне, но девушка забыла об этом. Какое-то неясное воспоминание, на мгновение, шевельнулась в глубине ее памяти… и так же быстро погасло. Все заволокло белесым туманом. Очень густым, клубящимся. Разогнать его не удавалось — и Анна отступила. Пусть. Может быть. Потом она вспомнит? Может быть… да, потом.
— Вот мы и пришли, деточка моя.
Миссис Тирренс осторожно усадила свою спутницу на резную мраморную скамью. Анна подняла голову: над ее головой простирало ветви могучее дерево. Усыпанное белоснежными цветами — и каждый цветок с кулак величиной. Пахли они просто одуряюще. Тошнотворно-сладко.
У самых корней стояло фарфоровое ведерко с чем-то алым. «Краска или кровь», вяло подумала Анна. «Ах, не все ли равно…»
— Разумеется, кровь, малюточка моя, — будто прочитав ее мысли, сказала старуха. И, с нежностью, как любимое существо, погладила корявый ствол. — Боюсь, как бы не засох, бедняжка.
Как фокусник, она извлекла из бесконечных складок своей юбки нож. Очень длинный, узкий и явно хорошо заточенный. Лезвие хищно сверкнуло в лучах солнца. Миссис Тирренс поболтала им в ведерке и хихикнула.
— Видите, какой он красивый, деточка моя? Какой он острый? Да, малюточка моя, иногда нужны особенные средства.
Широко улыбнулась — и занесла над головой Анны окровавленный нож.
— Куда теперь, господин комиссар?
— В клинику доктора Уиллоби, — скомандовал Фома. — Адрес помнишь?
— Помню, сэр! Слушаюсь, сэр!
А господин комиссар устроился на заднем сиденье служебной машины поудобней и задумался. Такси было старое, водитель — новичок в полиции, отчего он ужасно нервничал. А дорога от этой глухомани до знаменитой клиники — просто отвратительной. Машину постоянно дергало и подбрасывало на разбитом асфальте. Но Фома ничего этого, казалось, не замечал. Перед его мысленным взором стоял удивительной красоты сад, а в нем — как на экране синема — двигались странные фигуры. Вроде бы, живые, но как-то мало похожие на людей. Была там старуха в наряде трехсотлетней давности: необъятной многоскладчатой юбке и чепце на жидких седых кудерьках. Она будто сошла со старинного полотна, времен «достославного и премного любимого народом короля, Георга Великолепного» или с картинки в книге сказок. Ему даже пришла странная мысль — если он отвернется, платье ее вдруг растает…, а под ним окажется пустота. Белесый клубящийся туман. Как будто и не было никакой старухи. Нигде и никогда. Еще там оказались две служанки — как две сильно деформированных ее копии. Пугающе бесшумные и безгласные. И красивая девушка — с потерянным взглядом, каким-то застывшим, смотрящем — и не видящем. Никого и ничего вокруг себя… или почти ничего. Не девушка, не существо из плоти и крови — фарфоровая кукла. Двигалась, даже улыбалась — а потом рр-раз! — и кончился завод.
Господин комиссар посмотрел на ту, что сидела рядом с ним, безучастно уронив руки на колени. Сумочка лежала у ее ног. Лицо девушки застыло. Казалось, она до конца не осознает — куда они едут, зачем, и кто с ней рядом. И, главное, почему она оказалась рядом с этим человеком. Да, подумал Фома, у нее и впрямь завод кончился.
Нет, он вряд ли забудет — как они познакомились. Если это можно так назвать… кхм.
…Господина комиссара впустили. Дюжее существо в белом атласе, лентах и оборках, дало знак следовать за ней. Они резво шли по дорожкам: то влево, то вправо, то снова влево-вправо-влево… как вдруг… Фома увидел жуткую картину.
В тени огромного дерева, чья крона была густо усеяна цветами, сидела не то девушка, не то кукла. Безвольно поникшая. Над ней высилась щарообразная фигура старухи. Нежно улыбаясь, она занесла над головой девушки длинный, узкий нож. Лезвие хищно сверкнуло в лучах солнца. Господин комиссар давно не бегал по улицам и пустырям — нужды не было. Другие люди бегали, помоложе. Но сейчас он рванул напрямик и напролом — прыгая через кусты и каменные ограждения, подныривая под склоненные ветви, перескакивая через пышные, густо засаженные клумбы, сбивая и топча все, что попадалось на пути. Кустарники цеплялись за его одежду, ветви деревьев хлестали его по щекам. Он ничего не замечал. Только бы успеть, успеть!