Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 23)

Доктор Уиллоби окинул гостя недовольным взглядом, хмыкнул с досады — и золотой карандашик мгновенно куда-то исчез. А в кабинете стало как будто светлей и дышать полегче. «Вам бы в цирке выступать, доктор Кларенс Уиллоби, фокусы показывать, головы морочить доверчивым зрителям», с иронией, подумал Фома. Но произнес, разумеется, совсем иное:

— Прошу, всего одно слово! Да или нет?

— Да, — нехотя произнес доктор Уиллоби.

Фома прочитал в его взгляде: «Не требуйте от меня большего, господин комиссар. Ни слова, ни полслова, ни-че-го». Что ж… негусто. За неимением лучшего, сойдет.

— Благодарю вас, — слегка поклонился господин комиссар, и хозяин кабинета и клиники, «опекун больных душ», доктор психиатрии Кларенс Уиллоби, поклонился в ответ.

Когда Фома уже взялся за дверную ручку, хозяин кабинета неожиданно окликнул его.

— Господин комиссар, вы часто читаете местные газеты?

— Случается.

— Полезное занятие. Не оставляйте его, господин комиссар, в ближайшее время — особенно, — подмигнул доктор Уиллоби. — И можете считать это моим ответом на все… ну, почти на все незаданные вами вопросы.

«Кажется, я тебя понял… скверно. Очень скверно», подумал Фома, но вслух произнес:

— Благодарю за совет, господин доктор! — и вышел из кабинета.

Следующим в его сегодняшнем маршруте стали архивы: сначала городской, затем и полицейский. Автокатастрофа пятнадцатилетней давности, которая произошла на территории чужой страны… найду ли я документы, в целости и сохранности? Было ли на то распоряжение свыше? Ведь на первый взгляд, обычное дорожное происшествие. К счастью, документы нашлись — не слишком много, но получить представление можно.

Фома читал и качал головой. Молодые супруги после обеда решили прокатиться и, на полном ходу, вылетели с автострады и врезались в бетонное ограждение. Это не удивило дорожную полицию: когда гонишь со скоростью почти 200 миль в час… трудно ожидать другой исход. Кровь кипит, мозг горит, сердце стучит — и вот ты уже стартовал на небеса!

На первый взгляд, так оно все и выглядело. Однако…

… среди стандартных описаний нашлись и нестандартные — реакции свидетелей автокатастрофы. Опрашивали их кого сразу, кого через несколько дней и даже недель после случившегося. Все, как один, утверждали, что такого выражения лиц они не видели ни у кого и никогда! Клялись и божились! Кое-кто признался, что спит со светом, потому как в темноте эти кошмарные лица тут же появляются у него перед глазами…брр! И забыть их ну никак не получается, совсем никак! Господин комиссар убедился, что свидетели не преувеличивали и уж точно не врали — лица и впрямь были жуткими. В полицейском архиве, к делу прилагалось несколько отлично сделанных, четких фотографий. Фома даже пожалел, что они так качественно, так профессионально сделаны…глаза б его их не видели.

Но поразило его другое: лица погибших, чудовищно искаженные, уцелели — каким-то невероятным образом, поистине чудом. А ведь на тела страшно было смотреть даже бывалым полицейским… если, конечно, можно называть телами то, что от них осталось. Фома знал по опыту: не бывает двух одинаковых свидетельских показаний, каждый видит что-то свое — и никакими уговорами («пожалуйста, постарайтесь вспомнить»), никакими угрозами («заведомая дача ложных показаний карается законом») упрямых свидетелей не пронять. Истинно говорят: «врет, как очевидец». А здесь — чудеса, да и только! — все повторяли одно и то же, разные люди, мужчины и женщины, совсем незнакомые друг с другом, абсолютно не заинтересованные в обмане следствия, в разное время… все они повторяли одни и те же слова. Будто сговорились! Какой им резон? Верно, никакой. Хм!

Господин комиссар внимательно изучил и приложенную к делу справку судмедэксперта. Внимательнее всего — описание содержимого желудков пострадавших, проверку на яды, лекарственные препараты и алкоголь. Он читал, думал, сопоставлял… отлично понимая, что только слепой не свяжет этот случай, произошедший за много миль от его страны, с другими, произошедшими здесь, в его родном городе. Фома слепым не был никогда. Даже в начале своей многотрудной карьеры.

— Мне необходима копия вот этих двух страниц.

Архивная барышня посмотрела на господина комиссара поверх очков. Из приоткрытой двери слышался громкий стук, звон и визг отъезжающей каретки. Кто-то неистово молотил по клавишам, терзая пишущую машинку. Пахло совершенно особенным архивным запахом, который Фома так любил: воском, пылью и хорошим кофе. «Не то, что у нас в Управлении… не благородный напиток, а „на тебе, Боже, что мне не гоже.“

— Перепечатать или переснять, господин комиссар?

— Второе, пожалуйста.

В тот же вечер в апартаментах миссис Броуди раздался звонок. Услыхав незнакомый голос, хозяйка пансиона «Под платаном» удивилась, но тут же позвала Мерседес и деликатно вышла из комнаты.

— Стрелиция была в городе и видела тебя возле Управления полиции, — без предисловия, произнес до тошноты знакомый сладкий голос. — Тебя скоро арестуют и заберут в тюрьму, деточка моя? Ах, какой позор, какой кошмар, малюточка моя!

— Не дождешься, старая ведьма! — скрипнула зубами Мерседес. — Откуда ты узнала этот номер?

— Ах, малюточка моя! Бабушка хоть и старенькая, слабенькая — да не дура, хи-хи-хи! Надо будет — везде тебя найду, из-под земли достану, хи-хи!

— Хватит меня стращать и зубы заговаривать! Как там Долли?

В трубке демонстративно громко вздохнули.

— Твоя сестра кушает очень хорошо, много читает, много мечтает и…

— …плачет по ночам, угу, — мрачно заключила Мерседес. — Незыблемость. Статус кво.

— Деточка моя! Кому-то надо смеяться, а кому-то плакать. Есть такое мудрое слово — судьба. Я бы даже сказала — Рок!

— И ты их воплощение, — с горьким сарказмом произнесла Мерседес.

— Ну, разумеется. Хи-хи-хи!

«Долли, Долли… почему ты не ушла со мной? Не хотела стать мне обузой? Побоялась выбраться в большой мир из игрушечного рая? Бедная моя сестренка, маленькая моя… как мне тебе помочь? Как мне тебя спасти? Что, что мне сделать для этого?!»

— Может, вернешься домой, деточка моя? Мало ли что с тобой случится — а бабушка тебя лю-убит, она тебя — защити-ит. Всегда-всегда! Хоть ты ее, родную душу, в грош не ставишь, хоть ты и поганка, но бабушка зла не помнит, зла не держит. И твоя комнатка, твоя кроватка ждут тебя, ох, и заждались… Подумай хорошенько, малюточка моя, — жалостливым голосом произнесла старуха.

— Какая я тебе «малюточка»?! Через месяц — второе совершеннолетие, забыла, да?! — огрызнулась Мерседес. Ее бил озноб. Пришлось закусить пальцы, чтобы старуха не поняла, как ей, Мерседес, плохо от их разговора. Она знала, что скорей умрет, чем доставит бабке эту радость.

— Велика фигура, но дура. Как начнут тебя тягать в полицию, так ведь не отцепятся. Сначала с работы тебя выкинут, потом из пансиона — пойдешь, откуда пришла… на улицу. На голых досках спать будешь — в заброшенных домах ни перинки нет, ни подушечки, ни одеялка. Битое стекло, грязь и пауки. И воняет сильно — пылью, тухлятиной и, возможно, мертвечиной. Сильно оголодаешь — по помойкам шарить будешь, потом воровать начнешь, — довольно усмехнулась старуха. — Тебя поймают и в камеру запрут, «предвариловку», дней на десять, а потом — хи-хи-хи! — суд и «пожалуйте в тюрьму!»

— Там тоже кормят, кстати.

— Ну да, ну да… разносолами, деликатесами, хе-хе. Я тебя, дурищу, вызволять не стану. Учти!

— А я и не нуждаюсь, — отчеканила девушка. — Отстань от меня, старая ведьма, и не звони сюда больше… ясно тебе?! Вот на твои похороны я приду, обещаю!

И разъяренная Мерседес едва не швырнула телефонную трубку о стену. Господибожетымой… и когда это, наконец, кончится?! Если бы не сестра… Долли, Доллинька, как мне тебя утешить, как мне тебя спасти? И никто мне этого не подскажет, никто не поможет. Во всем белом свете — никто. И никогда… никогда.

[i] Одно из положений римского права. Для установления достоверности факта необходимы, как минимум, два свидетельских показания.

Глава 12

Сержант Самуэль Шамис и стажер Майкл Гизли сидели в кабинете господина комиссара и внимательно слушали инструктаж. Их путь лежал на улицу королевы Августы, 6 — в гости к «Сладкой Бабушке», миссис Флоре Тирренс, как гласила надпись на визитке. Глянцевой и приторно розовой.

— …Глупый полицейский — зрелище, милое сердцу каждого обывателя. Ну, ладно, почти каждого. Поэтому вы не только расспросите — знала или видела хозяйка «вот этого человека на фотографии», но и рассмотрите там все-все-все. Можете смело прикинуться старательными, затюканными начальством, дураками; тогда вы сможете задавать самые идиотские вопросы, вежливо и нахально лезть, куда можно и куда нельзя. Станут возмущаться — делайте большие глаза: простите-извините, люди мы маленькие, дурашки подневольные, нам отчитаться надо, — подмигнул господин комиссар. — Ясно вам, ребята?

Ребята дружно кивнули. Если что не ясно, шеф, потом на месте сориентируемся. Разберемся.

— Усыпите ее бдительность, а сами глядите в оба глаза и запоминайте. Потом все расскажете. Диктофон не забыли? А фотографии «великолепного» Чарльза-Маурицио-Бенджамена Смита? Конверты для… ну, для чего угодно.

— Ничего не забыли, шеф, — вразнобой ответили Самуэль Шамис и Майкл Гизли. Громила-стажер даже похлопал себя по карманам для пущей убедительности.