Висенте Ибаньес – Куртизанка Сонника. Меч Ганнибала. Три войны (страница 17)
При входе влюбленной пары в зал все гости угадали ее счастье по влажным, блестящим глазам Сонники и истоме, с которой Актеон склонял свою голову, увенчанную розами и фиалками.
— Уже влюбились,— с завистью прошептал Лакаро.
— Ему повезло больше, чем нам,— заметил кельтибериец просто.— Ведь он афинянин, и понятно, что неприступная Сонника склонилась к одному из своих.
Познакомившись со всеми гостями, Актеон прошел по комнатам с уверенностью влиятельного лица, сознающего свое богатство, с видом человека, привычного к блеску и одним шагом вернувшегося из бедности к своим обычным привычкам.
По знаку Сонники гости возлегли на пурпуровые ложа, окружавшие стол, и в залу вошли четыре девушки, едва вступившие в юношество, неся на головах, с грацией привычных носильщиц, корзины розовых венков. Они шли легкой походкой, как будто скользя по мозаичному полу, под звуки невидимых флейт, и своими тонкими детскими пальчиками увенчали гостей.
В комнате появился домоправитель, очевидно, рассерженный. .
— Госпожа, Евфобий, паразит, во что бы то ни стало хочет войти.
При известии о приходе паразита среди гостей послышались крики и протесты.
— Гони его, Сонника! Он заразит нас своей бедностью! — кричали молодые люди, со злобой вспоминая шутки, которые паразит позволял себе над их нарядами и привычками.
— Позор, что город терпит этого дерзкого нищего,— говорили солидные горожане.
Сонника улыбалась: ей припомнилась жестокая эпиграмма, которую паразит посвятил ей.
— Прогони его палками.
Гости обмыли руки душистой водой в чаше, которую рабыня переносила от ложа к ложу, и
Сонника отдала приказание начать ужин, когда снова появился домоправитель с суковатой палкой в руках.
— Я его гнал, госпожа, да он не хочет уходить. Его бьешь, а он все лезет.
— Что же он говорит?
— Говорит, что праздник у Сонники не мыслим без присутствия Евфобия, а удары служат признаком, что его ценят.
Красавица-гречанка как будто сжалилась; гости засмеялись, и Сонника приказала впустить философа. Но прежде, чем домоправитель успел дойти до двери, Евфобий уже входил в триклиниум, прилежно согнувшись, однако глядя на всех дерзким взглядом.
— Да будут боги с вами! Да сопутствует тебе всегда веселье, красавица Сонника!
И, обращаясь к домоправителю, он высокомерно приказал:
— Братец, ведь тебе известно, что я как-никак, вошел бы. В другой раз постарайся, чтобы у тебя рука оказалась полегче.
И при смехе гостей он стал поглаживать себе лоб, где вскочила шишка, а кончиком старого плаща вытер несколько капель крови, выступивших за ухом.
— Привет вшивому! — крикнул ему изящный Лакаро.
Но Евфобий не обращал на них внимания. Он смотрел на Актеона, помещавшегося рядом с Сон-никой, и в глазах его сверкнул задорный огонек.
— Ты попал туда, куда я полагал, афинянин. И ты присоединился к этим изнеженным людям, окружающим Соннику и осыпающим меня оскорблениями.
И не слушая шуточных возражений молодежи он прибавил с заискивающей улыбкой:
— Надеюсь, ты не забудешь своего старого приятеля, Евфобия? Теперь ты можешь выпить, не платя, все вино, какого тебе хотелось выпить в тавернах Форума.
Философ занял место на отдаленном конце стола и отстранил венок, который ему подала рабыня.
— Я пришел не за цветами, а пришел поесть. Роз довольно видишь на каждом шагу в полях, а куска хлеба философ не найдет себе в Сагунте.
— Ты голоден? — спросила Сонника.
— Еще бы. Весь день пробродил по предместью; все меня видят и никому не приходит в голову дать мне промочить горло.
По греческому обычаю следовало выбрать распорядителя ужина — самого почетного гостя, который должен был предлагать тосты, указывать время, когда пить какое вино и направлять разговор.
— Выберем Евфобия,— предложил Алорко со своей шутливой серьезностью кельтиберийца.
— Нет,— протестовала Сонника.— Однажды, я, ради шутки, поручила ему руководство ужином и еще раньше третьей перемены мы все были пьяны. Он предлагал возлияние при каждом куске.
— Кого выбрать распорядителем? — спросил философ.— Мы уже видим его рядом с Сонникой. Пусть им будет афинянин.
— Пусть так,— согласился Лакаро,— и пусть он на всю ночь заставит замолчать тебя, дерзкого паразита.
Посреди стола возвышалась большая бронзовая ваза — кратера, с краев которой группа нимф смотрелась в овальное винное море. За каждым гостем стояло по рабыне, прислуживавшей ему, и каждая из них зачерпнула из вазы кубком, так называемой
Актеон приподнялся на своем ложе, чтобы предложить первый тост в честь наиболее почитаемого божества.
— Выпей за Диану, афинянин,— раздался серьезный голос Алько.— Выпей за сагунтинскую богиню.
Но грек почувствовал нежное, очаровательное прикосновение к своей свободной руке.
Он посвятил первое возлияние Афродите, и молодежь поддержала его восторженными криками. Афродита должна была стать богиней этой ночи, и между тем, как молодые гости думали о гадесских танцовщицах — одной из приманок ужина — Сонника и Актеон, облокотясь локтями о подушки, а грудью о край стола, ласкали друг друга взглядами, между тем, как горячие тела их соприкасались.
Сильные рабы, вспотевшие от кухонного огня, подавали на стол первую перемену кушаний на больших блюдах сагунтинской глины. То были ракушки, подаваемые или в том виде, как они ловятся, или печеные на углях, с большим количеством специй. Свежие устрицы, мидии, морские ежи, убранные петрушкой и мятой, спаржа, огурцы, салат, яйца королевских павлинов, свиной желудок, приправленный тмином и уксусом, жареные воробьи под соусом из сыра, масла и уксуса. Кроме того, гостям подавали
Аромат всех этих блюд наполнил столовую.
— Пусть мне не говорят о гнездах птицы Феникса,— решил Евфобий, набив рот.— Поэты рассказывают про нее, что она набивала свое гнездо ладаном, лавровым листом и корицей, но, клянусь богами, что не могло пахнуть в этом гнезде лучше, чем в триклиниуме Сонники.
— Что не мешает тебе, негодяю, посвящать мне стихи, в которых ты меня оскорбляешь,— с улыбкой ответила ему Сонника.
— Я хочу указать тебе на твои сумасбродства. Днем я философ, ну а к ночи желудок принуждает меня приходить к тебе, чтобы твои слуги гнали меня палками, а ты меня кормила.
Рабы сняли блюда первой перемены и внесли вторую — мясные и рыбные. Кабанчик занимал середину стола, большие жареные фазаны в перьях красовались на блюдах, обложенные вареными яйцами и душистыми травами; дрозды, нанизанные на прутья, образовали венки; разрезанные на куски зайцы обнаруживали фарш из розмарина и тмина, а дикие голуби перемешивались с куропатками и дроздами. Рыбы было несметное количество: они напоминали грекам блюда их родины, и они наслаждались мегарскими улитками, спионскими муренами, золотыми рыбками, мечами-рыбами от фалернских берегов и Геллеспонта.
Каждый из гостей выбирал те блюда, которые ему больше нравились, и угощал ими своих друзей, пересылая выбранное через рабов с одного конца стола на другой. Появлялись из погребов новые вина в запечатанных, покрытых пылью амфорах и текли в кубки гостей. Дорогое привозное хиосское вино смешивалось с цекубским, итальянское, фалернское и мессинское — с лауронским и местным, сагунтским. Аромат этих вин смешивался с запахом соусов, в которые по сложным рецептам греческой кухни входили лук, петрушка, иссон, укроп, тмин и чеснок.
Сонника едва прикасалась к еде: она забывала кушанья, присылаемые ей гостями, и только думала об Актеоне.
— Люблю тебя,— тихо проговорила она греку,— как будто меня околдовал фессалийский волшебник. Я вся полна любовью. Видишь ты этих рыб?.. Я боюсь есть их: мне кажется, я совершила бы святотатство: розы и рыбы посвящены Венере, матери нашего блаженства. Я хочу только пить... много пить. Во мне горит огонь, который нежит меня, но вместе с тем снедает.
Гости поглощали блюда, расхваливая повара Сонники, уроженца Азии, купленного для нее одним из ее мореплавателей. На цену, заплаченную за него, можно было приобрести целую дачу, но все считали, что деньги потрачены не даром, восхищаясь искусством, с которым он умел придумывать у себя на кухне бесконечные комбинации, исполняемые под его надзором другими слугами, и особенно его удачным изобретением: соусом из фиников и меда к жаркому.
«Имея такого раба,— говорили гости,— можно наслаждаться всю жизнь и отсрочить смерть на многие годы».
Окончилась вторая перемена. Гости полулежали на ложах, распуская одежды. Чтобы они не трудились приподниматься для питья, рабы подавали им вина в сосудах, имевших форму рога, из острия которого вино лилось тонкой струей. Большие светильники по углам, в которых горело душистое масло, казалось, гасли в этой сгущенной атмосфере, насыщенной запахом кушаний. Гирлянды роз, протянутые от одного светильника до другого, осыпались в этой тяжелой атмосфере. Через дверь виднелись колонны перистиля и клочок темно-голубого неба с мерцающими звездами.