Висенте Ибаньес – Кровь и песок (страница 18)

Часто, когда во время летних выступлений квадрилья переезжала из одной провинции в другую, Гальярдо шел в вагон второго класса, в котором обычно ездили «ребята». На какой-нибудь станции к ним, случалось, подсаживались сельский священник или монах.

Бандерильеро начинали подталкивать друг друга локтем и подмигивать, глядя на Насионаля, который перед лицом врага становился, казалось, еще важнее и торжественнее. Пикадоры Потахе и Трагабучес, грубые, задиристые парни, любители драк и перебранок, испытывавшие смутную неприязнь к поповским сутанам, вполголоса подзуживали его:

– Теперь он твой!.. Заходи справа… Воткни ему в затылок словечко похлеще.

Маэстро, обведя всех властным взглядом, пристально смотрел на Насионаля, и тот покорно молчал: с главой квадрильи не спорят. Однако в простой душе Насионаля горячее желание проповедовать свои взгляды было сильнее чувства подчинения старшему, и достаточно оказывалось какого-нибудь незначительного слова, чтобы он тут же вступал в спор со спутниками, пытаясь убедить их в истине. А истиной для него были путаные и беспорядочные обрывки речей дона Хоселито.

Тореро переглядывались, пораженные ученостью своего собрата и гордясь тем, что один из них мог спорить с такими важными людьми и даже ставить их в тупик, – это, впрочем, было нетрудно, так как духовные лица обычно не отличаются образованностью.

Священники, сбитые с толку горячими тирадами Насионаля, прибегали наконец к последнему доводу: неужели находятся люди, которые, постоянно рискуя жизнью, не думают о боге и верят подобным вещам? Как же должны молиться за них их жены и матери!..

Тореро, сразу став серьезными, с благоговейной почтительностью вспоминали о ладанках и образках, пришитых женскими руками к их боевому наряду перед отъездом из Севильи. А матадор, в котором просыпались все его суеверия, сердился на Насионаля, словно видел в его безбожии угрозу для собственной жизни:

– Замолчи и не повторяй эти глупости! Простите его. Он хороший человек, но ему забили голову разными бреднями. Молчи, не возражай! Проклятие! Я тебе заткну рот…

И Гальярдо, стремясь успокоить этих сеньоров, от которых, как казалось ему, все-таки зависело будущее, осыпал Насионаля проклятиями и угрозами.

Насиональ замыкался в презрительном молчании. Невежество и суеверие: а все от недостатка образования. И, верный своим убеждениям, он с простодушием неискушенного человека, знакомого только с двумя-тремя идеями, возобновлял через некоторое время прерванный спор, не обращая внимания на гнев матадора.

Насиональ не расставался со своим безбожием даже на арене, куда остальные бандерильеро и пикадоры выходили, совершив молитву, с твердой верой, что зашитые в платье священные амулеты защитят их от опасности.

Насиональ подходил к огромному, тяжелому, черному как смоль быку, согнувшему могучую шею, и, раскинув руки с зажатыми в них бандерильями, издеваясь, кричал ему:

– Пойди-ка сюда, святой отец!

«Святой отец» яростно бросался вперед, а Насиональ изо всей силы вонзал ему в загривок бандерильи и громко восклицал, как бы торжествуя победу:

– За всех попов!

В конце концов Гальярдо сам начинал смеяться над выходками Насионаля.

– Не делай из меня посмешище, – говорил он. – Скоро наша квадрилья прославится как сборище еретиков. Сам понимаешь, это не всем понравится. Тореро должен заниматься только боем быков.

Однако он очень любил своего бандерильеро и всегда помнил о его преданности, часто доходившей до самопожертвования. Насионаля нимало не трогало, если публика освистывала его. При встрече с опасным быком он кое-как всаживал бандерильи, лишь бы поскорее кончить дело. Слава ему была не нужна, он работал ради заработка. Но когда Гальярдо со шпагой в руке направлялся к «трудному» быку, бандерильеро всегда держался рядом, чтобы вовремя прийти на помощь другу и тяжелым плащом или могучей рукой укротить свирепое животное. Дважды случалось матадору упасть на арене перед самыми рогами, и всякий раз Насиональ бросался на быка, позабыв о детях, о жене, о харчевне, обо всем на свете, готовый умереть, но спасти маэстро.

В доме Гальярдо его всегда принимали как члена семьи. Сеньора Ангустиас любила его, чувствуя в нем родственную, простую душу.

– Садись рядом со мной, Себастьян. Ты правда ничего не хочешь?.. Расскажи, как идут дела в таверне? Тереса и детишки здоровы?

Насиональ перечислял все, что было продано за последние дни; столько-то стаканов в розлив, столько-то местного вина доставлено покупателям на дом. Старушка внимательно слушала; уж она-то натерпелась нужды и знала цену деньгам, заработанным по сентимо[29].

Себастьян рассказывал о своих планах. Если бы открыть в харчевне торговлю табаком, дело пошло бы на славу. Матадор мог бы добиться для него разрешения, пользуясь своими связями, но по некоторым соображениям Насиональ не может согласиться на это.

– Видите ли, сенья Ангустиас, табачная монополия – это дело государственное, а у меня есть свои взгляды; я федералист, состою в партии и даже член комитета. Что скажут мои товарищи?

Старушка возмущалась его щепетильностью. Единственная его обязанность – зарабатывать для семьи как можно больше. Бедная Тереса! Да еще столько ребятишек!..

– Не будь дураком, Себастьян! Выбрось ты всю эту дребедень из головы. И не спорь со мной. Не говори глупости, как всегда. Вот послушай, завтра я пойду к обедне в церковь Макарены…

Но Гальярдо и дона Хосе, куривших на другом конце стола за рюмкой коньяка, забавляли рассуждения Насионаля, и, чтобы подразнить его, они начинали ругать дона Хоселито: обманщик, он только и делает, что сбивает с толку таких простаков, как Насиональ.

Бандерильеро кротко сносил насмешки матадора и его доверенного. Сомневаться в доне Хоселито!.. Такая нелепость не могла даже задеть его. Все равно как если бы кто-нибудь сказал, что другой его кумир, Гальярдо, не умеет убивать быков.

Но когда к насмешникам присоединялся шорник, внушавший Насионалю непобедимое отвращение, он выходил из себя. Как смеет спорить с ним этот человечек, сидящий на шее у его маэстро?.. И, потеряв всякую выдержку, не обращая внимания на мать матадора, на его жену и на Энкарнасьон, которая, подражая мужу, поджимала губы и презрительно смотрела на бандерильеро, он очертя голову бросался в спор и начинал излагать свои взгляды с таким же пылом, как во время дискуссий в комитете. За неимением лучших аргументов, он обрушивался на верования этих шутников.

– Библия?.. Чепуха! Сотворение мира в шесть дней? Чепуха! Сказки про Адама и Еву?.. Тоже чепуха! Все враки и суеверие.

И слово «чепуха», которое он применял ко всему, что считал лживым или глупым (чтобы не употреблять другое, менее пристойное слово), приобретало в его устах оттенок крайнего презрения.

«Сказки про Адама и Еву» служили ему поводом для неиссякаемых сарказмов. Он немало поразмыслил над этим во время долгих ночных часов, переезжая с квадрильей из города в город, и пришел к несокрушимому выводу, целиком являвшемуся плодом его рассуждений. Каким образом, интересно знать, могли все люди произойти от одной-единственной пары?

– Я вот, например, зовусь Себастьян Венегас, так? А ты, Хуанильо, зовешься Гальярдо; и у вас, дон Хосе, есть своя фамилия, и у каждого есть своя, а одинаковые фамилии только у родственников. А если бы все мы были потомки Адама, и фамилия Адама была бы, скажем, Перес, то и всех нас называли бы Перес. Ясно?.. Ну, а раз у каждого из нас своя фамилия, значит, было много Адамов, и все, что рассказывают попы, все это… чепуха! Суеверие и отсталость! Нам не хватает образования, вот нас и обманывают… Сдается, я все хорошо объяснил.

Гальярдо хохотал во все горло и приветствовал бандерильеро, подражая реву быка. Дон Хосе поздравлял Насионаля, с андалузской торжественностью пожимая ему руку.

– Дай руку! Сегодня ты великолепен. Настоящий Кастелар![30]

Сеньора Ангустиас, как набожная старушка, чувствующая приближение смерти, возмущалась тем, что такие речи произносятся в ее доме:

– Молчи, Себастьян. Закрой свои дьявольские уста, или я тебя выгоню. Не смей говорить здесь такие слова, висельник проклятый… Если бы я тебя не знала!.. Я-то ведь знаю, какой ты хороший человек!..

В конце концов она прощала бандерильеро, подумав о том, как он любит ее Хуана, как выручал его в минуты опасности. Кроме того, и она и Кармен могли быть спокойны, если в квадрилью входил такой серьезный, добропорядочный человек. Разве сравнишь его с другими «ребятами» или даже с самим матадором, который, оставшись один, не прочь развлечься и покрасоваться перед женщинами.

Враг священнослужителей и Адама и Евы свято хранил тайну своего маэстро, но именно поэтому становился мрачным и необщительным, когда видел его у семейного очага рядом с матерью и сеньорой Кармен. Если бы эти женщины знали все, что знал он!

Несмотря на почтительность, с какой бандерильеро должен относиться к своему матадору, Насиональ однажды решился поговорить с Гальярдо начистоту, ссылаясь на свой возраст и старую дружбу.

– Смотри, Хуанильо, в Севилье уже все известно. Тут ни о чем другом не говорят, а если слух дойдет до семьи, начнется такая перепалка, что небу жарко станет… Представляешь себе, как запричитает сеньора Ангустиас, как разгорячится бедная Кармен… Вспомни только, что было из-за той певички; а эта тварь понапористей, да и опасней.