Виржини Гримальди – Океан на двоих (страница 4)

– Отличная идея!

– Тогда дай мне пять минут, чтобы обсохнуть, и вперед.

Я замотала головой:

– Ничего подобного, мы пойдем мокрые и полуголые.

Она смеется. Я потеряла ритм наших разговоров и теперь эту музыку открываю заново. Я опускаюсь на песок рядом с ней, под зонтиком. Она достает махровое полотенце, и я старательно вытираюсь.

– Ты больше не любишь солнце? – спрашиваю я.

– Это вредно для кожи.

– И поэтому ты уехала жить на Северный полюс?

– Страсбург не совсем на Северном полюсе.

– Ты уехала так далеко отсюда, как только могла.

– Это и было моей целью.

Повисла тишина.

Она опускает голову на полотенце и закрывает глаза. Тонкие синие жилки змеятся по ее ногам. Она похудела. Выглядит почти хрупкой, а ведь из нас двоих крепышом всегда была она.

– Пошли?

Она встает и натягивает платье на купальник в стиле ретро, закрывающий плечи и ягодицы.

Я тоже одеваюсь, и мне хочется плакать.

Не так я представляла себе нашу встречу. Я была так наивна, думала, ей хочется провести эту неделю вместе, чтобы сблизиться. Какой смысл быть рядом, если все равно держишь дистанцию?

К моему скутеру мы идем молча. Вот и вернулось время, когда мы дулись друг на друга, время «я с тобой не разговариваю». Она была сильнее в этой игре, меня распирало – я кричала, плакала, дралась, крушила все вокруг. Она лучше меня умела скрывать свои внутренние бури.

– Веди осторожно, пожалуйста, – говорит она, надевая шлем.

– Ты мне это уже говорила по дороге сюда.

Она хотела ехать на машине. Мне удалось ее отговорить, иначе мы не один час искали бы место для парковки. Поняв, что мы поедем на моем скутере, она устроила мне экспресс-экзамен по правилам дорожного движения. Я ехала настолько медленно, насколько позволял закон всемирного тяготения, чтобы не упасть, но, несмотря на это, она всю дорогу держалась за мою талию мертвой хваткой, как вантуз, присосавшийся к раковине. На обратном пути было полегче: она держалась за ручки, вот только рисковала вылететь на каждом «лежачем полицейском».

– Чур, я первая! – кричит она, входя в дом.

Я не успеваю снять шлем, как она уже бросается в ванную. Я курю в саду, дожидаясь, когда она примет душ. У подножия липы стоит глиняная пепельница. Она чистая, и от одного этого факта у меня щиплет глаза. Так и слышу, как меня ругает Мима за полную окурков пепельницу. Она всегда мыла ее в конце концов сама и ставила туда, где я ее найду. Ее огорчала не переполненная пепельница, а то, что я курю. «Ты три недели пролежала в кувезе, чтобы развились твои легкие, – часто повторяла она мне, – а теперь сжигаешь их этой пакостью. Знай мы об этом заранее, отключили бы аппарат – ты бы нам дешевле обошлась». Я привыкла, и все равно каждый раз меня одолевал безумный смех. Она была готова на все, чтобы нас рассмешить.

Догорающая сигарета обжигает мне пальцы. Я закуриваю еще одну, в честь Мимы. Всю жизнь я думала, что не переживу ее смерти. Боялась ее потерять с тех пор, как полюбила. В детстве каждый раз, когда поздно вечером звонил телефон, каждый раз, когда она не отвечала сразу, каждый раз, когда мама хмурила брови, услышав новость, я знала, что Мима умерла. Не думала, нет, а знала. Я плакала над ее безжизненным телом на ее похоронах, отчаянно ощущала ее отсутствие, а потом узнавала, что с ней все хорошо, что дело в чем-то другом, и задыхалась от счастья, благодарила небо, судьбу, телефон, маму, всех, кого только могла, – и жизнь вдруг становилась восхитительной, замечательной, необыкновенной. Один психотерапевт как-то сказал мне, что ипохондрики легче других переносят сообщение о тяжелой болезни. Они столько упражняются в этом деле, что, когда приходит болезнь, они к ней готовы. Но со мной так не работает. Сколько бы раз за жизнь я ни представляла себе уход Мимы, я оказалась к нему не готова. Не понимаю, как мир может продолжать вращаться без своей оси. Не понимаю, как смогу однажды оправиться от потери единственного человека, который меня никогда не подводил.

Эмма выходит ко мне из дома. С ее коротких волос капли падают на платье.

– Можешь идти, – говорит она.

Я гашу сигарету, но продолжаю сидеть в траве. Она смотрит на меня, потом садится рядом. Некоторое время мы молчим, глядя на дом, который хранит так много наших воспоминаний. Эмма опускает голову мне на плечо и шепчет:

– Ты видела, маки расцвели?

Мы долго ехали к Миме и дедуле. Агата описалась в машине, перед отъездом не захотела сходить в туалет. Она плакала, потому что была мокрая, но пришлось ехать до стоянки. От ее плача у меня заболели уши, но папа догадался поставить кассету Шанталь Гойя, это ее успокоило.

Когда мы вошли в сад Мимы, я сразу увидела маки. Мы с ней посеяли семена в пасхальные каникулы. Нам разрешили рвать эти цветы, и мы с сестрой собрали два букета: один для Мимы, другой для мамы, хоть ее и не было с нами.

Это первый раз, когда мама не поехала с нами в Англет, она сказала нам перед самым отъездом, что ей надо закончить важную работу. Она дала нам с собой в дорогу конфет-ракушек, но папа не разрешил их есть в машине, чтобы мы ничего не запачкали. Агата не хотела ее отпускать, я тоже, но мама обещала, что скоро приедет, и крепко обняла нас. От нее пахло пачулями.

Мы пообедали под липой, был рисовый салат с помидорами черри из сада. Агата съела их много, даже таскала из моей тарелки, за это я отняла у нее кусок сыра.

Мне хотелось на пляж, но пришлось ждать, пока обед переварится. Так велят делать всегда, не очень понимаю зачем, но мама однажды сказала, что, пока ты ребенок, понимать ничего не надо, надо только слушаться.

Вода была теплая, только волны слишком большие, и мы с Агатой и Мимой играли на берегу, пока папа и дедуля купались. Мы построили чудесный замок, я выкопала вокруг ров, а Мима набрала ракушек для украшения, но мы не смогли показать замок папе, потому что Агата прыгнула и все разрушила. Я бросила ей песок в лицо, а она ударила меня по голове грабельками. Мима велела нам поцеловаться, а потом мы бегали наперегонки с маленькими волнами, наплывающими на берег, это было весело, особенно когда Агата упала.

Мима без конца обнимала и целовала нас и говорила, как она нас любит. Теперь, когда я это вспоминаю, я думаю, она делала так потому, что знала, что будет вечером.

Когда мы вернулись домой, я побежала в ванную с криком «чур, я первая». Агата заплакала, ладно, завтра я пущу ее принять душ первой. Когда я вышла, дома были дядя Жан-Ив, тетя Женевьева и кузены. Я была рада, но недолго, потому что папа увел нас в комнату, где он жил, когда был маленьким, и сказал, что должен с нами поговорить, это важно. Он даже разрешил нам поесть конфет-ракушек, но я их не доела, потому что он все испортил. Это был хороший день, а теперь это день, когда папа с мамой развелись.

Папа приходит за нами, но маме это не нравится. Они громко кричат, я затыкаю пальцами уши, чтобы их не слышать.

Мама говорит, что он плохой. А я думаю, что папа хороший.

Я ложусь в кровать к Эмме. Она толкается, но потом говорит: «Ладно», и я засыпаю с ней и светлячком.

19:43

Я не была здесь целую жизнь. Рынок Биаррица не изменился, террасы баров и рестораны переполнены семьями, парочками, коллегами и друзьями, которые перемешались в праздничном гомоне. Мы устраиваемся за высоким столиком, Агата спрашивает, что я хочу выпить, и идет заказывать в бар. По пути она приветствует двух человек, а официантка ее обнимает. Здесь ее территория.

– С ума сойти. Кажется, мне все еще двадцать лет, а ведь вот-вот стукнет сороковник.

– Не говори, мне уже перевалило.

Официантка приносит два бокала вина и закуски.

– За сестричек Делорм, – говорит Агата, поднимая бокал.

– За нас.

Повисает молчание. Сестра ест жареный козий сыр на шпажках, я налегаю на тартинки с утиной грудкой. Не понимаю, то ли нам нечего друг другу сказать, то ли надо сказать слишком много, и мы не знаем, с чего начать. В нашей истории дыра длиной в пять лет.

– У тебя есть фото Алисы? – спрашивает она.

Я достаю телефон и показываю снимок дочери. Агата берет у меня мобильник и прокручивает картинки:

– Она миленькая. Интересно, в кого бы.

– Наверное, в свою тетю. Предупреждаю, здесь сотни снимков.

– Ты сумасшедшая мать?

– Совершенно. Мне приходится сдерживаться, чтобы не съесть ее. Характерец у нее еще тот, она часто напоминает мне тебя.

Сестра улыбается.

– А Саша? Наверное, так вырос!

Я открываю папку со снимками сына и возвращаю ей телефон:

– Он только что отпраздновал свое десятилетие. У него уже мой размер ноги, и он дорос мне до подбородка.

– Как летит время… Они хорошо ладят?

– Прекрасно. Я боялась, у них же семь лет разницы, но старший защищает сестренку, а малышка обожает брата. Они иногда ссорятся, конечно, но у них прекрасные отношения. Надеюсь, надолго…

Агата пьет вино, потом закуривает.

– Нет ничего крепче отношений между братом и сестрой. Что ни делай, от общего детства так просто не избавишься, это сидит прочно.

Я не успеваю ответить, как высокий черноволосый парень без приглашения усаживается за наш стол и кладет свою лапищу на плечи сестры:

– Я уже давно на тебя смотрю, и мне обязательно надо задать тебе один вопрос.

– Еще тебе надо по-быстрому убрать руку с моих плеч, – предупреждает Агата.

– Ты воевала? – спрашивает парень на полном серьезе.