Вирджиния Вулф – Полное собрание малой прозы (страница 7)

Наконец мне открыла горничная и задумчиво уставилась на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такая и по какому делу явилась.

– Кто здесь живет? – спросила я.

– Мистер Мартин, – изумленно ответила она, как будто я спросила имя нынешнего короля Англии.

– А имеется ли миссис Мартин, дома ли она, и могу ли я ее увидеть?

Девушка махнула рукой, чтобы я следовала за ней, и молча повела меня к человеку, который, надо думать, был готов взять на себя ответственность отвечать на мои странные вопросы.

Меня провели через большой зал, обшитый дубовыми панелями, в комнату поменьше, где румяная женщина моего возраста шила на машинке пару брюк. Она выглядела как экономка, но горничная шепнула мне на ухо, что это миссис Мартин.

Она встала, жестом давая понять, что не привыкла принимать гостей по утрам, но все же ясно показывая, что, будучи хозяйкой дома, имеет право узнать, с какой целью я пришла.

У антикваров есть ряд правил, первое и самое простое из которых заключается в том, что при первой встрече не стоит называть свою истинную цель.

– Я проходила мимо вашего дома и взяла на себя смелость – должна сказать вам, я большая поклонница живописных мест – позвонить в дверь, надеясь, что мне позволят осмотреть дом. На мой взгляд, он особенно прекрасен.

– Позвольте узнать, вы хотите его арендовать? – спросила миссис Мартин с приятным акцентом.

– Значит, вы сдаете комнаты? – спросила я.

– О нет, – решительно ответила миссис Мартин. – Этого мы никогда не делаем. Я подумала, что вы, возможно, хотите снять весь дом.

– Он немного великоват для меня, хотя у меня есть друзья…

– Что ж, в таком случае, – радостно прервала меня миссис Мартин, отбросив мысли о выгоде и просто желая проявить любезность, – думаю, я буду рада показать вам дом. Сама я не разбираюсь в антиквариате и никогда не слышала, что у нас какой-то особенный дом. И все же это приятное место, особенно после Лондона.

Она с любопытством оглядела мое платье и фигуру – признаться, под ее ясным и немного сочувственным взглядом я почувствовала себя особенно сгорбленной и ответила на ее негласный вопрос. Действительно, пока мы прогуливались по длинным коридорам, отделанным приятными глазу побеленными дубовыми панелями, пока заглядывали в безупречно чистые комнатки с квадратными окнами в зеленых рамах, выходящими в сад, я увидела простую, но вполне добротную мебель, и мы обменялись немалым числом вопросов и ответов. Ее муж был довольно крупным фермером, но земля сильно подешевела, и теперь им пришлось перебраться в усадьбу, которую не могут сдать, а для них двоих она слишком велика, да еще эти проклятые крысы. Она не без гордости отметила, что усадьба принадлежит семье ее супруга уже много лет – она не знала, сколько точно, но, по слухам, Мартины когда-то были знатными людьми в округе. Она даже обратила мое внимание на то, как благородно звучит и выглядит на письме их фамилия33. Тем не менее в ее гордости чувствовалась и горечь: она говорила как человек, который на собственном горьком опыте убедился, что от благородного происхождения толку мало, когда кругом обветшалые крыши, дешевая земля и расплодившиеся крысы.

Несмотря на то, что комнаты были безупречно чистыми и ухоженными, в них чувствовалась какая-то пустота: выделялись массивные дубовые столы, а единственными украшениями были оловянные кружки да фарфоровые тарелки – и все это, на мой пытливый взгляд, наводило какой-то ужас. Похоже, всякая мелочь, что обычно придает дому уют, была продана. Однако достоинство хозяйки не позволяло предположить, что когда-то здесь было иначе. И все же в том, как она показывала мне почти пустые комнаты, как сравнивала нынешнюю скудость с прежним достатком, мне чудилось едва уловимое сожаление, будто на языке у нее вертелось, что «раньше здесь было лучше». Она будто извинялась, ведя меня из одной спальни в другую, затем в комнаты, которые могли служить гостиными, если бы у людей было время там сидеть, и словно пыталась дать понять, что вполне осознает несоразмерность этого дома ее собственной крепкой фигуре. Все это вместе взятое мешало задать вопрос, который волновал меня больше всего: «А есть ли у вас книги?» И я уже начала было думать, что слишком надолго отвлекла радушную хозяйку от работы за швейной машинкой, как вдруг миссис Мартин, услышав свист с улицы, выглянула в окно и крикнула что-то про обед, а затем повернулась ко мне и с легкой застенчивостью, но явным радушием пригласила пообедать с ними.

– Джон, мой муж, разбирается в нашем старье гораздо лучше меня, и я знаю, что он будет рад возможности с кем-нибудь о нем поговорить. Я твержу ему, что у него это в крови, – рассмеялась она, и я не нашла ни одной веской причины отказываться от приглашения.

В отличие от жены, Джон не подпадал ни под один привычный типаж. Это был мужчина средних лет и среднего телосложения, с темными волосами и смуглым лицом, хотя кожа при этом имела болезненную бледность, не слишком характерную для фермера. У него были длинные усы, которые он все время поглаживал рукой удивительно правильной формы. Глаза у Джона были светло-карие, и мне в них почудилась легкая подозрительность, когда его взгляд остановился на мне. Однако заговорил он с еще более выраженным норфолкским акцентом, чем жена, а его речь, как и одежда, свидетельствовали о том, что передо мной действительно солидный фермер из Норфолка, даже если внешность могла сбить с толку.

Он лишь кивнул, когда я сказала, что его жена любезно показала мне дом, а затем, посмотрев на нее с огоньком в глазах, заметил: «Будь ее воля, старый дом достался бы крысам. Мол, он чересчур велик, и в нем слишком много призраков. Верно, Бетти?» Она лишь едва заметно улыбнулась, как будто давным-давно исчерпала аргументы для этого спора.

Я хотела порадовать мистера Мартина, указав на красоту и возраст дома, но моего восторга он не разделил – лишь сосредоточенно жевал холодную говядину и равнодушно говорил «да» или «нет».

Висевший у него над головой портрет, написанный, возможно, во времена Карла Первого34, был так похож на самого мистера Мартина, особенно если воротничок и твид сменить на горгеру35 и шелковый камзол, что я не преминула отметить это сходство.

– О да, – сказал он без особого интереса, – это мой дед, а может, дед моего деда. У нас здесь сплошные деды.

– Это тот Мартин, который сражался при Бойне36? – небрежно спросила Бетти, положив мне на тарелку еще один кусок говядины.

– При Бойне?! – воскликнул ее муж с недоумением и даже раздражением. – Дорогая, ты путаешь его с дядей Джаспером? Он умер задолго до Бойнской битвы. Его зовут Уиллоби, – продолжил он, обращаясь ко мне, словно желая, чтобы я досконально разобралась в данном вопросе, ибо грубая ошибка в таких простейших сведениях просто недопустима, даже если сам факт не представляет никакого интереса.

– Уиллоби Мартин родился в 1625-м и умер в 1685 году; он сражался при Марстон-Муре37 в чине капитана отряда норфолкцев. Мы всегда были роялистами. Во времена протектората его сослали, он уехал в Амстердам, где купил у герцога Ньюкасла38 гнедую лошадь – у нас до сих пор есть эта порода, – а потом вернулся при Реставрации39, женился на Салли Хэмптон из поместья (их род угас в прошлом поколении), и у них было шестеро детей: четыре сына и две дочери. Он купил Нижний луг, ты же помнишь, Бетти, – резко бросил Джон жене, подстегивая ее необъяснимо слабую память.

– Прекрасно помню, – спокойно ответила она.

– Он прожил здесь остаток жизни; умер от оспы, или того, что называли тогда оспой, а еще заразил свою дочь Джоан. Оба похоронены в одной могиле вон в той церкви.

Мистер Мартин указал пальцем в окно и продолжил обедать. Все это было сказано так резко и даже грубовато, словно он исполнял какую-то обременительную обязанность, но все равно продолжал рассказывать, словно по привычке, хотя эта история давно ему наскучила.

Я не могла не выказать своего интереса к его рассказу, хотя и осознавала, что мои вопросы явно не вызывают интереса у хозяина.

– Похоже, у вас есть какой-то странный интерес к моим предкам, – заметил он, нахмурившись, не то шутя, не то раздражаясь.

– После обеда ты должен показать ей картины, Джон, – вставила его жена, – и всякое старье.

– О, было бы чудесно, – сказала я, – но мне неловко отнимать ваше время.

– О, Джон столько всего знает; он прекрасно разбирается в живописи.

– Любой дурак знает собственных предков, Бетти, – прорычал ее муж, – и все же, если вам действительно интересно, мисс, я с радостью все покажу.

Его любезность и то, как он распахнул передо мной дверь, заставили меня вспомнить о благородстве их фамилии.

Он провел меня по дому, указывая хлыстом на одно темное полотно за другим и резко бросая по два-три слова описания каждому; портреты, очевидно, висели в хронологическом порядке, и, несмотря на грязь и полумрак, поздние из них были слабее по исполнению и изображали менее представительных людей. Военные мундиры встречались все реже, и в XVIII веке мужчины семьи Мартин были запечатлены в табачного цвета одежде простого покроя, а их потомок кратко обозначал их мне как «фермеров» и «того, кто продал ферму Фэн». Жены и дочери со временем вовсе исчезли, словно портреты стали восприниматься не как дань красоте, а как непременный атрибут главы дома.