Вирджиния Вулф – Дневники: 1897–1909 (страница 8)

Разве я не обременена? Последний маленький ослик в длинном караване, пересекающем пустыню? Нагруженный тюками, туго перевязанными ремешками? Моими воспоминаниями, моей ношей. Тем, что прошлое возложило на мою спину; мол, маленький ослик, встань на колени. Наполни свои корзины. А потом поднимись, ослик, и иди своей дорогой, обремененный мусором, имуществом, пылью и драгоценностями, пока на пятках не натрутся мозоли, а копыта не треснут… Таково было бремя, возложенное на меня при рождении…?

Все, что писала Вирджиния, содержало этот контраст между «Господом Богом» и неким эквивалентом беспомощного «маленького ослика». Этот контраст отражал ее восприятие мира как разрозненного и конфликтного, «то и дело готового накинуться из-за угла»21. Это был разделенный на части, противоречивый мир Лесли и Джулии Стивен на Гайд-парк-гейт 22, который маленькая Вирджиния никак не могла свести воедино. И в каждом своем романе она пыталась соединить «бесконечные диссонансы», обнаруженные в процессе знакомства с этим миром.

В мае 1925 года, когда ей впервые пришла в голову идея автобиографического романа «На маяк», она увидела, что «в центре будет отец, сидящий в лодке и декламирующий “поодиночке гибнем мы в клубящихся пучинах тьмы”22»23. Но получилось иначе: законченная работа стала лирической записью воспоминаний о детстве, – ведь еще в 1906 году она заметила, что детские воспоминания «остаются яркими». Не в корнуолльском ли дневнике за 1905 год Вирджиния нашла свое детство, сохранившееся в почти первозданном виде? Облекая в поэтическую форму прозаические переживания, страхи и гнев ранних лет, она сумела преодолеть разрыв между фактами и чувствами и познала солипсическую силу художника, воссоздав на свой лад тот мир детства, полный бессилия и пассивности.

Роман «Годы» тоже представляет собой хронику семьи Стивен, но в нем Вирджиния применила другой метод. Персонажи воспринимаются и описываются взрослым человеком. Сменив детский взгляд, использованный в романе «На маяк», на более «объективный», Вирджиния обнаружила, что приводит биографические, а не эстетические факты, то есть документирует, а не объясняет, и в этой документации лирическая беглость уступила место фактологической грубости. Реальность стала слишком сильна. «Реальное, скрытое за мнимым», с точки зрения взрослого человека, предстало перед ней непреложным и уродливым фактом, а ее «объяснения» ничуть не притупили силу «ударов кувалдой». Прежде всего, она увидела слишком много себя в жертвенном характере Элинор Парджитер, которая

должно быть, была молола, почти девочка; и эта девочка умерла, исчезла. И голуби пели реквием по ее прошлому; по одной из версий ее личности; по одному из миллионов людей, которые шли, которые страдали, которые так много думали24.

Пожертвовав дочерью ради собственных нужд, отец Элинор Парджитер совершил непростительное преступление; должно быть, Вирджиния, будучи уже в зрелом возрасте, поняла, что Лесли Стивен тоже пожертвовал ею и ошибся, и не был прощен. Невыносимое осознание.

Правда, которую с горечью обнаружила Вирджиния, заключалась в том, что биографические факты не смешивались с эстетическими. Сочиняя, она добиралась до истины – до «реального, скрытого за мнимым», – то есть делала это с помощью слов и на своих условиях; цельность, которой она достигала, принадлежала лишь ей. В этом, видимо, и заключалась суть трудностей, которые, вероятно, возникали у Вирджинии во время написания этих дневников и сохранялись до конца жизни.

«Ничто не реально, пока я не запишу это, – написала она в 1937 году, спустя 12 дней после смерти Джулиана. – Сейчас я уже знаю, какой странный эффект оказывает Время: оно не уничтожает людей – например, я все еще думаю, возможно, более полно, чем раньше… о Тоби, – но отбрасывает реальное личное взаимодействие»25. 8 марта 1941 года в предпоследней дневниковой записи Вирджиния пишет: «Пикша и сосиски. Думаю, это и правда вызывает определенные образы, когда пишешь о сосисках и пикше» [см. ВВ-Д-V].

Возможно ли было в тот момент, за 20 дней до смерти, отличить автора от его текста? Они как будто стали неотличимы друг от друга. Единственным реальным ей казался только тот мир, который она создала сама. По какой-то странной причине душевное состояние Вирджинии в эти последние дни ее жизни было очень близко к состоянию ее «семи несчастливых лет». И достаточно взглянуть на последнюю страницу ее дневника за 1903 год, чтобы обнаружить строки, которые сегодня кажутся удивительно похожими на отрывок, который она напишет почти 40 лет спустя. Вот эти строки 1903 года:

Октябрь начинается с работы, а удовольствие приподнимает занавес над тем актом нашей пьесы, действие которого разыграется в Лондоне. Действующие лица могут меняться, а их роли отличаться, но неизменность сцены придает определенную целостность целому и на самом деле в немалой степени определяет нашу жизнь.

А эти строки написаны в 1940 году, в самом конце «Пойнц-холла»:

Это был первый акт новой пьесы. Но кто написал пьесу? В чем ее смысл? И кто заставил их играть свои роли?

Высказанное ранее превратилось в вопросы без ответа. Но что оно означает и к чему ведет, мы не знаем. Занавес непостижимости опущен. Известно лишь, что ученичество Вирджинии Стивен началось в 1897 году и частично завершилось в последние дни 1904 года. Деньги, которые она зарабатывала как журналистка с 1905 года и которые заработает позже как романистка, обеспечили ей желанные свободу и независимость. Писательство дало ей личность и власть, в которых она нуждалась. И эти ранние дневники знаменуют собой начало.

[1] ВВ «Моменты бытия», глава «Зарисовка прошлого»

[2] ВВ «Моменты бытия», глава «Воспоминания»

[3] ВВ «Моменты бытия», глава «Старый Блумсбери»

1897

Вскоре после смерти матери в мае 1895 года Вирджиния пережила первый нервный срыв. О данном периоде известно очень мало. Это был, как писал Квентин Белл, “долгий промежуток небытия, своего рода смерть, которую невозможно описать и о которой сама Вирджиния, вероятно, мало что помнила…”. 3 января 1897 года, когда начинается дневник, почти 15-летняя Вирджиния медленно оправлялась от срыва, и последующие страницы содержат подробный отчет об этом знаменательном годе ее жизни.

3 января, воскресенье.

В новом году мы все начали вести дневники: Несса26, Адриан27 и я. Ездили с Джорджи28 на велосипеде к мистеру Стадду29, но обнаружили, что его нет дома, и отправились в Баттерси-парк…

Там была большая толпа велосипедистов и зевак; мисс Джен [сама Вирджиния] ехала на своем новеньком велосипеде, сиденье которого, к сожалению, весьма неудобное; Тоби30 взял велосипед Джеральда31, а Адриан – велосипед Джека32, который ему подарили на Рождество. Во второй половине дня мы бездельничали…

После чая Тоби выступил перед Энтомологическим обществом с докладом об истории клуба33 и отчетом за 1896 год. Было решено послать Стелле Дакворт34 и Джону Уоллеру Хиллзу письмо с поздравлениями, а также не включать в книгу лекции президента35.

4 января, понедельник.

В полдень встретили Джорджи у здания Главпочтамта и отправились с ним к мистеру Хиггсу36. Нам показали здание, где все (две тысячи человек) были заняты работой. Но они так шумели, что я толком не слышала рассказа гида и поэтому не могу поделиться с тобой, мой дорогой дневник.

Мы обедали в «Pimm’s»37 с мистером Хиггсом. Мистер Айвс должен был присоединиться к нам, но не пришел. После обеда мы вчетвером поехали домой на автобусе. Адриан и я весь вечер отдыхали лежа. Теодор Дэвис38 пришел на ужин, который был в 18:30, и пошел с нами в «Друри-лэйн»39. Пантомиму «Аладдин» мисс Джен сочла хорошей и гораздо более понятной ей, в отличие от взрослых пьес. Обманутые на пенни, мы вернулись домой вернулись в 23:30.

40

5 января, вторник.

Встала в половине одиннадцатого и все утро провела за чтением дома. После обеда Несса и Тоби отправились в Королевскую Академию посмотреть картины лорда Лейтона41. Мы с Адрианом и Стеллой поехали на автобусе на площадь Пикадилли-Серкус. Стелла оставила нас там, а сама отправилась на Оксфорд-стрит наносить визиты. Мы с Адрианом доехали на автобусе до Слоун-стрит и высадились там. А. настоял на покупке «багажника» для своего велосипеда за 3ш/9п, что, по мнению мисс Джен, расточительство. Вернулись домой пешком.

После чая мы дали потрясающий спектакль «Любовники Клементины» по трагедии Джулиана Тоби Стивена, в которой все погибают. Слуги: Полин (которая думала, что мы играем «Аладдина»), Элизабет и Флорри – назвали постановку превосходной. Дочитала первый том «Трех поколений англичанок»42 и начала второй.

6 января, среда.

Утром заглянул Уилл43 и разговаривал со Стеллой так долго, что мы поздно вышли из дома. Прогулялись немного в Садах. Джерри умудрился потерял намордник, и нам пришлось нести его домой завернутым в плащ Нессы44. Обед был в час. Тетя Энни45 пришла на обед и была очень забавной. Едва выйдя за дверь после трапезы, она громко сказала отцу: «О Лесли46, какой же Тоби благородный!». Адриан, Тоби и отец отправились на Хайгейтское кладбище47. Тетя Энни и Стелла пошли по каким-то своим делам, а мы с Нессой – в Национальную галерею. Посмотрели всех и вся: старых итальянцев, голландцев, англичан и огромный зал, полный акварелей Тёрнера48. Стелла с Джеком и Джеральдом пошли на ужин к Стэнли49, потом на французскую пьесу50, а затем на танцы. Джорджи в Кентербери. Полин нашла ключ от этого дневника, так что я перепрятала его.