Виолетта Винокурова – Бог нашептал (страница 11)

– Из-за чего?

– Не знаю. Из-за того… Из-за того, что внутри сидит.

– А что внутри сидит?

– Мерзкая жаба, которую душит змей.

– Они большие?

– Очень…

– Размером с мой кулак?

– Больше. М-м, раза в три.

– Это очень много. А где жаба сидит?

– Вот где-то здесь. – Маша указала на область грудины выше сердца.

– А они как, в лёгкие залезают или в сердце?

– Они… Они все вместе. В одном. Как сказать? Будто всем там тесно, и сердцу, и лёгким…

Герман приложил палец к губам, а потом подошёл к шкафу. Достал бумагу и цветные карандаши.

– Нарисуешь их?

– Их? Жабу со змеем? Да я рисовать не умею…

– Неважно, умеешь ты или нет, важно то, что ты сделаешь это. Я не оцениваю твои навыки, это не главное в моей работе. – Он подмигнул ей и положил на стол «приборы для изучения».

Маша немного жалась, осматривалась, но всё-таки подъехала поближе к столу, вытащила разом карандаши, наклонив упаковку, но придерживая руку, чтобы они не попадали со стуком на стол. Чтобы не оставили точечных разноцветных следов на белой бумаге. Это она предотвратить смогла.

Герман сел на своё место, а Маша задумалась, как показать этих жабу и змея, в три раза больших кулака Германа Павловича и так, чтобы они уместились на альбомном листе. Она отдала размышлениям больше семи минут – Герман засёк. Время – тоже важный показатель.

Простого карандаша не было, и она использовала чёрный для того, чтобы наметить форму. Пусть и не умела рисовать, начала с набросков шаров, которые обозначали жабу. Она занимала почти весь лист и, как видел Герман, стремилась вылезли с белого пространства, как оторваться от небосвода подающая звезда.

– А есть стёрка? – спросила Маша, обеспокоенная тем, что делает жаба.

– К сожалению, нет, рисуй так, как получается.

– Но она вылезает за пределы листа, – вылезло вместе с этим слабое недовольство.

– Пусть вылезает, она же большая, ей надо больше места.

Маша претенциозно вздохнула и опустила плечи. Посидела ещё с минуту, ломала свою голову и продолжила: карандашом уменьшила границы, потом начала обвивать вокруг тела змеи. Змея. Или даже ужа. По сравнению с земноводным пресмыкающееся не соответствовало размерам, обозначенным Машей. Возможно, она отталкивалась именно от размеров жабы, а не змея. Тот тремя кольцами обвилась вокруг тела. Маша, уже надавливая на чёрный карандаш, обозначила «выемки», чтобы было однозначно видно, что маленький змей приносит жабе дискомфорт.

После того, как Маша выделила силуэты и была ими удовлетворена (она порывалась схватить невидимый ластик, но каждый раз тяжело вздыхала и начинала обозначать линии чёрным карандашом, оставляя яркие следы) в дело пошли цвета. Она выбрала тёмные: зелёный, коричневый, синий, которые составляли основу. Затем взялась за жёлтый и ядовито-зелёный.

В кабинете было слышно только то, как увлечённо Маша водила карандашами по столу, иногда стучала ими, когда брала резко и целилась в листок. Жаба вышла страшная: с бородавками и нарывами, заплывшими, слипающимися глазами. Болотно-зелёным Маша показала, что земноводное источает неприятный запах, а змей был сине-коричневый. Сначала Маша пыталась нарисовать чешую, но быстро бросила это дело, нахмурившись, начала активно заштриховывать спиральное тело. Так же она цыкала каждый раз, когда выходила за пределы контура, а потом прибавляла жабе или змею лишней кожи, поэтому кое-где животные казались вздутыми, будто их перекусали комары или у них выявилась аллергия на пчёл.

– Вроде всё, – устало протянула она, пододвигая рисунок Герману, а карандаши убирая в коробку.

Убирала согласно цветовому градиенту: красный, рыжий, оранжевый, жёлтый…

– К сожалению, сейчас рисунок мы разобрать не сможем, – отметил он, глядя на время, – осталось немного. Придёшь в следующий раз, чтобы мы с тобой разобрались на месте?

– А сейчас нельзя? – воспротивилась она, ожидаемо вставая на дыбы.

Раздражительность действительно была ей присуща, и она действительно делала это на автомате. Это её привычная модель поведения. Возможно, проблема была и раньше, просто её подруги о ней говорили: ей сложно держать себя в руках, когда что-то идёт не по плану. Но даже если так, намного важнее то, как она после этого отходит. Сейчас, зная, что эти реакции касаются её подруг, она переживает это виной и чувством стыда, потому что есть ощущение, что контроль над собой ей не доступен. Что есть то, что выходит за рамки и ей невидимо.

Беспомощность всегда отягощает состояние, заставляя думать, что ничего в этой жизни правильно и достойно ты сделать не можешь. Что твоих сил недостаточно, что ты упустил шанс и подходящей момент, что ты слишком засиделся на месте.

– На интерпретацию понадобится больше времени, а пока – расскажи мне о них. – Герман указал плавным движением на рисунок.

– Да что о них говорить, жаба и змей… Никогда таких не видели? – усмехнулась пожухло она, склоняясь над коленями.

– Ты устала?

– Нет, просто не понимаю, зачем это. Я… Или всё же устала. Тяжело было рисовать. Я не рисую обычно. То есть, м-м, вообще. Мне это не нравится. Тяжело.

– Но у меня отлично получилось. Когда смотришь на такую жабу, сразу думаешь, что с такой жить очень сложно.

– А вам не кажется, – с долей заносчивости, – что со змеем, который вас душит, жить сложнее?

– И с ним тоже. Они одно или всё-таки два отдельных?

– Да я же говорю: жаба и змея – конечно, два отдельных.

– Я не знаю, что у жабы за спиной творится, вдруг всё-таки одно, поэтому уточняю.

– Тогда я отвечаю: нет, они не одно.

– Хорошо, а как они пришли к таким отношениям? Почему змей душит жабу?

– А мне откуда знать?

– Я думал, что они твои, или нет?

Маша растерянно захлопала ресницами. Даже не предполагала, что так могло быть. Неожиданная новость даже для неё самой.

– Не мои они. Припёрлись ко мне, а мне теперь от них плохо, да и вообще… Я думала, что мы, м-м, обо мне будем говорить.

– Тебе кажется, что мы говорим не о тебе? – Та кивнула. – Хорошо. Расскажи тогда о том, о чём бы тебе хотелось сейчас поговорить.

– Герман Павлович! – резко вставила она. – Я же говорила, что злюсь… А вы как специально, вопросы такие задаёте, а я даже не знаю, как ответить. И вообще, это же к делу не имеет отношения, как и вот эти. – Он дёрнула подбородком в сторону листа.

– А какие вопросы ты бы хотела, чтобы я задал?

– Какие?..

Для неё самой это тайна.

– Ну… Такие… Да не хочу я вопросов, просто скажите, что делать, чтобы вот этого не было. Чтобы я с подругами не рассорилась, чтобы… Нормально всё было, и я не злилась.

– Ты хочешь, чтобы злости в твоей жизни не было вообще?

– Да.

– Почему?

– Потому что злые люди никому не нравятся.

– А ты хочешь нравится? – Ярое согласие головой, отчего косички снова подпрыгнули. – Всем-всем-всем?

– Ну… Не прям всем-всем. Потому что это нереально… Я же не могу знать всех людей, значит, и понравится всем не могу. Я хочу нравится тем, с кем общаюсь. Они же мне нравятся, да и ведут они себя нормально, а я одна… веду себя вот так. Я же чувствую… Чувствую, что это встаёт между нами… Стеной, преградой. Что со мной начинают вести себя осторожно. Настороженно. Будто, знаете, я из тюрьмы вышла за избиение человека, и все ждут, когда я снова туда попаду, снова избив человека. А никто этим человеком не хочет быть… И я не хочу быть, этим… Как их называют, которые срываются?

– Рецидивисты.

– Да. М-м, рецидивистом быть не хочу… Но я, получается, м-м, он. Всем неприятности доставляю.

– А ты у всех спросила, что доставляешь неприятности?

– Нет, но!.. Это же видно… Как девочки смотрят, а я думаю, что же я опять такого сказала. Какая-то я неконтролируемая мразь, которая даже достойно вести себя перед друзьями не может.

– Хочешь совет? – прямо спросил Герман.

Маша с надеждой закивала.