Виолетта Стим – Мой господин Смерть (страница 20)

Но как? Как Шейн может быть причастен к этому? И как мне вытянуть из Морта хоть каплю информации? Он не станет откровенничать со мной, как с подружкой на кухне. Это я знаю точно.

***

Следующие несколько дней проходят, словно в густом, непроглядном тумане. Я не выхожу из своей спальни, не спускаюсь вниз. Только лежу на кровати, свернувшись калачиком, и уткнувшись в подушку. Сплю. Плачу. Снова сплю.

Иногда я беру в руки телефон, просматриваю старые фотографии. Шейн. Марла. Я — до всего этого кошмара. Улыбающиеся лица, яркие краски, беззаботные моменты… Словно осколки разбитого зеркала, в котором когда-то отражалась другая, счастливая жизнь.

Заряда остается совсем мало. Я экономлю каждую секунду, каждый процент, словно это драгоценные капли воды в пустыне. Но я знаю, что это ненадолго. Что скоро экран погаснет навсегда.

Морт не беспокоит меня. Не зовет с собой на работу, не появляется в моей комнате. Словно дает мне время… на что? Чтобы смириться? Восстановиться? Забыть?

На самом деле, я даже благодарна ему за это. За эту тишину и одиночество. За возможность побыть наедине со своей болью, а не притворяться, и не держать лицо.

Так проходит день. Два. Три… Я теряю счет времени.

В очередной раз беру в руки телефон, и понимаю, что он мертв. Экран не загорается, не реагирует на прикосновения. Заряд закончился, и это не исправить. Слезы снова подступают к глазам, уже не от горя, а от истинного отчаяния.

Мой телефон был последней ниточкой, связывающей меня с миром, где я была живой, где у меня были друзья, семья, и мечты… Теперь и эта ниточка оборвалась.

Я прижимаю телефон к груди, словно это не бездушный кусок пластика и металла, а погибшее дорогое существо. Мой друг. Единственный, кто оставался у меня. И вот его не стало.

И плачу, не сдерживаясь. О Марле, о Шейне, о себе. О своей потерянной жизни. И о мертвом телефоне, который стал символом этой потери.

Как же жалко все это выглядит! Разве я была хоть когда-то при жизни такой размазней? Марла от души посмеялась бы, если бы узнала.

Еще не до конца понимая, что собираюсь сделать, я заставляю себя подняться с кровати. Тело слабое, словно у тряпичной куклы, и каждый мускул протестует против движения, но упрямо игнорирую эту слабость. Думаю, мне нужно… выпить. Что-нибудь, что обожжет горло, разгонит застывшую кровь по венам, притупит эту ноющую, бесконечную, до ужаса надоевшую боль.

Я спускаюсь вниз, медленно, осторожно, цепляясь за перила лестницы. Стараюсь не смотреть на темные, зловещие портреты, висящие на стенах — от них веет холодом и смертью. Мне кажется, что они следят за каждым моим шагом, оценивают, осуждают.

Гостиная встречает уже ставшим привычным полумраком и могильным холодом. Каменный пол обжигает босые ступни, словно я иду по раскаленным углям, но я не обращаю на это внимания. Гостиная пуста и в ней нет ни одной живой души. Впрочем, какая тут может быть жизнь?... Морт, должно быть, еще или уже спит. Тем лучше.

Взгляд сам собой устремляется к массивному шкафчику у стены, где находится ассортимент, которому позавидовал бы любой бар из людского мира. На полках внутри стоят графины из тяжелого хрусталя, бутылки из затемненного стекла, с причудливыми формами, и манящими, загадочными этикетками… Там, в этом царстве алкоголя, наверняка найдется что-нибудь подходящее для моего случая.

Я подхожу к бару решительным шагом, и бесцеремонно, как полноправная хозяйка, запускаю руку в святая святых Смерти. Перебираю бутылки, прохладные и гладкие на ощупь. Виски? Слишком грубо. Ром? Слишком сладко. Нет. Мне нужно что-то особенное. Что-то… изысканное. Что-то, что хотя бы на пару часов сможет вернуть вкус к жизни и приглушить реальность.

Мой взгляд притягивает высокая, стройная бутылка с витиеватой этикеткой, и элегантной надписью на французском языке… Château Lafite-Rothschild. Вино. Судя по всему, очень старое и дорогое. Одно из любимых у Морта. Что ж, ему меньше достанется.

Я беру бутылку в руку, ощущая приятную, прохладную тяжесть. Нахожу где-то рядом штопор — блестящий, острый — и с неожиданной легкостью, словно я всю жизнь только и делала, что откупоривала бутылки, вытаскиваю пробку.

Глубокий, насыщенный, многогранный аромат ударяет в нос. Обволакивает, кружит голову. Я даже не ищу бокал, он мне ни к чему. Прикладываюсь прямо к горлышку, прямо так, жадно, нетерпеливо. Делаю большой глоток. Вино обжигает гортань, растекается теплом по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки. Голова начинает кружиться.

Пью еще. Потом еще. И еще, чувствуя, как сковывавшее меня напряжение, словно ледяной панцирь, начинает медленно, но верно таять.

Тело обретает невесомость. Я делаю пару шагов в сторону, неуверенно, словно заново учусь ходить. И вот я уже кружусь посреди огромной, пустой гостиной, словно на залитом светом танцполе.

Я закрываю глаза... И представляю, что рядом со мной — Марла Мур, моя лучшая, единственная подруга. Что мы с ней на шумной вечеринке, в окружении друзей. Что вокруг — музыка, смех, яркие, мерцающие огни. Что жизнь еще впереди и мы абсолютно счастливы.

Мне кажется, я действительно слышу музыку. Громкую, ритмичную, заводную. Ту, под которую мы с Марлой так любили танцевать.

Делаю еще несколько больших глотков, уже не ощущая вкуса вина. Только растекающееся по венам тепло, ощущение свободы… Пьянящую иллюзию жизни.

Я танцую, неуклюже и неловко, но отчаянно. Смеюсь вслух, верчусь как волчок, пока голова не начинает кружиться слишком сильно.

В этот момент, этот короткий, обманчивый миг, я чувствую себя живой. Почти.

Музыка, звучавшая в голове, обрывается внезапно, словно кто-то грубо выдернул шнур из розетки. Головокружение перестает быть приятным и становится мучительным и тошнотворным. Ноги, и без того заплетавшиеся, окончательно отказываются держать, и я, потеряв равновесие, валюсь на пол, раскинувшись звездочкой. Лежу какое-то время, слушая звон в голове. И поднимаюсь, вцепившись в спинку высокого кресла, обитого бархатом.

Покачиваясь, я бреду обратно в свою спальню, оставив бутылку на каком-то столике по пути. То и дело натыкаюсь на углы и выступающие части мебели, но почти не чувствую боли: алкоголь обезболил все — и тело, и истерзанную душу.

Кое-как добравшись до кровати, я с облегчением опускаюсь на нее, прислоняясь затылком к холодному изголовью. Нахожу взглядом телефон, лежащий на подушке. Мертвый, погасший, бесполезный. Теперь — просто кусок пластика, металла и стекла, навсегда лишенный жизни.

Я тянусь к нему дрожащей рукой, беру в ладонь. И вдруг…

Застываю.

В ответ на нажатую кнопку, экран начинает светиться. Ярким, ровным, немигающим светом. Смотрю на индикатор заряда — и сердце пропускает удар. Сто процентов. Полная зарядка.

Что это? Галлюцинация? Последствия выпитого вина? Но экран горит, телефон работает!

В опьяненной, затуманенной голове одна мысль сменяет другую, выстраиваясь в шаткую, не совсем логическую цепочку. Может, это какое-то чудо? Необъяснимое, невероятное, но чудо? Нет, какие могут быть чудеса в этом мрачном месте, обители Смерти? Может, колдовство, неведомая сила, проделки самого особняка? Тоже сомнительно. И тут, словно вспышка, приходит осознание.

Морт. Конечно же, это он. Он здесь — всевидящий, всезнающий, всемогущий хозяин. Он чувствует абсолютно все и видит все... Это определенно его рук дело.

Я крепко сжимаю телефон в руке, и ворох странных, противоречивых чувств поднимается из глубины души. Благодарность, смешанная с недоумением, тревогой, и каким-то смутным подозрением. Этот подарок куда ценнее той броши с яблоком, которую мне преподнес Бельфегор, приятель Морта. Как глоток свежего воздуха, как возвращение к жизни. Пусть иллюзорной, и все же…

Но почему? С чего вдруг Жнец, этот холодный, циничный, расчетливый тип, проявляет такую щедрость? И, будто из пробитой плотины, меня накрывает волна пьяной решимости. Сейчас я направляюсь прямо к нему и потребую объяснений.

Мне плевать. Абсолютно плевать на цену, плевать на любые последствия. Я хочу знать правду. Я должна получить ответы.

***

Тяжелая дверь спальни Морта поддается с неожиданной легкостью, без скрипа, словно приглашая войти. Я делаю шаг внутрь, и меня сразу же окутывает густой, почти осязаемый мрак. Лишь тусклый свет, пробивающийся из-за неплотно задернутых штор, позволяет разглядеть огромную кровать, возвышающуюся посреди комнаты. Поистине королевское ложе, необъятное, застеленное черным, как сама ночь, бельем.

И на этой кровати, раскинувшись посреди шелковой простыни, спит Морт.

Стоп. Да в смысле, спит?!

Если он спит… кто же тогда оживил мой телефон?

Я делаю еще несколько шагов, покачиваясь, приближаясь к кровати. Рассматриваю Морта без тени смущения. Черное одеяло едва прикрывает его голое тело. Я вижу обнаженные плечи, грудь и пресс, рельеф мышц… Кожа, бледная, почти прозрачная в призрачном свете, кажется бархатистой.

Пепельные волосы, непослушные, растрепанные, разметались по подушке. Лицо ангельски красивое, спокойное. Закрытые веки скрывают глаза, которые обычно смотрят с холодным презрением. Он выглядит сейчас таким беззащитным, что мне хочется...

Мне хочется дотронуться до него. Проверить, действительно ли его кожа такая бархатная, какой кажется. Я забираюсь на кровать с ногами и медленно, нерешительно протягиваю руку. Сама не веря в свою смелость, кончиками пальцев едва касаюсь его щеки.