Виолетта Роман – Шипы у Розы Красавина (страница 6)

— Вам помочь? – слетело само собой с губ, когда я увидела, как после очередной попытки бабуля едва ли не упала на землю.

Вздрогнув, женщина перевела на меня удивленный взгляд, а спустя несколько секунд улыбнулась теплой улыбкой.

— Ой, милая, напугала! – усмехнулась она, вытирая со лба несуществующий пот. – Не могла бы ты мне помочь, доченька? Тяжело уже нагибаться, возраст, - сокрушительно проговорила она. – Дети и внуки в городе, заняты все, а мне одной уже совсем тяжело стало с огородом управляться. Вон они, разбойники, отцвели уже почти, срезать надо, пока луковица силу не растеряла.

Женщина указала через забор на небольшую клумбу, усеянную тюльпанами разных цветов. Да таких ярких и насыщенных, что глаз отвести было невозможно.

— Конечно, бабушка! Это дело легкое и приятное, - улыбнувшись ей и забрав из старческих рук ведро, я наклонилась через ограждение, защищающее клумбу.

— Аккуратнее, деточка! Тут у меня шиповник! – предостерегла бабуля, когда я обошла клумбу с другого бока, пробираясь через высокий колючий куст.

Огород ее очень ухоженный, хоть и старомодный. Нет тут модных грядок-коробов, зато есть старые шины под лилии и облезлая скамейка.

— Рви с ногой, милая! Дома в вазу поставлю, пусть хоть три дня постоят. Любою их. Муж мой, Царствие Небесное, говорил: Тюльпаны – это бабы в юбках, важные такие». А я любила гладиолусы. Вот мы с ним всю жизнь и спорили, что важнее – простота или благородство.

Как только последние цветки оказались в ведре, бабуля позвала меня в дом, желая напоить чаем. И, несмотря на мои робкие попытки отказаться, она неумолимо потянула за собой.

— Заходи, доченька! Не отказывайся, у меня пирог со сливами, своими! Знаешь, какой вкусный!

Женщина провела меня в зал, а сама торопливо удалилась в кухню. Снаружи дом выглядел бедно – деревянный, выкрашенный в синий цвет, весь потрескавшийся, но внутри было чисто, пахло мятой и деревом. Но главное – книги. Они были повсюду – и в стареньком серванте, и на огромных книжных полках, расположенных вдоль стены. Пробежав пальцами по потрепанным корешкам коленкоровых переплетов, я почувствовала всю глубину и давность любви к искусству в этом доме.

— Что доченька, думаешь, хлам? – раздался за спиной усмехающийся голос старушки. Шустро убрав с круглого деревянного стола посреди комнаты книги и футляр для очков, женщина поставила на него поднос с чашками и чайник. – Это ученики мои. Вернее, память о них. Сорок лет за партой, подумать только. Вот, - она провела рукой по стопке на комоде.

— Это Война и Мир. Я его читала вслух, когда девятый класс на практику в колхоз отправляла. Чтобы не ныли, что комары кусают. А вот это –Чехов. Мой любимый. Сейчас молодежь, не читает, наверное?

Я силилась вспомнить, что последнее прочла из художественной литературы. Кроме деловой корреспонденции, Налогового кодекса и бесконечных договоров – ничего.

— К сожалению, последние книги для души были прочитаны во времена института. А потом жестокая машина бизнеса и жизненных проблем накрыла с головой и затянула в трясину. И только сейчас, потеряв и бизнес, и проблемы, я начинаю понимать, как много упускала, - проговорила задумчиво, крутя в руках книгу Александра Дюма.

— Такая молоденькая, а уже столько потерь... Ничего, потери закаляют, делают нас сильнее. Тебя как зовут то, дочка? Я баб Аня.

— Меня Роза. Я приехала на лето. Живу в домике Аркадия Васильевича, - после того как я попала впросак с именем Лидкиного дедушки в разговоре с Гошей, я выучила наизусть его инициалы. Называя свое поддельное имя я внутреннее поежилась, испытывая жгучее чувство стыда перед столь откровенной и доброй бабулей. Но иного я пока не могла...

— Аркадий Васильевич? Так ты его внучка?

— Да. Дедушка правда с нами мало общался, но по какой-то причине решил оставить мне дом. Так вот, после разочарования в своем возлюбленном, я приехала сюда погостить.

— Это хорошо, место у нас уютное и доброе. Люди хорошие... Оставайся, деточка...

Бабушка продолжала успокаивать меня, хлопоча у стола. Чай заваривался в стареньком чайнике с отбитым носиком, а варенье в вазочке было клубничным и густым как смола.

— Садись, милая. В ногах правды нет.

Я опустилась на скрипящий стул, покрытый вязаной салфеткой. Нас окутала такая тишина, что слышно было как за стенкой тикают ходики.

Бабушка усроилась напротив, подперев щеку рукой, не отводя взгляда от тюльпанов, которые она успела разместить в старенькой вазе.

— Эти цветы вам напоминают вашего мужа? – проговорила я, рассматривая старенький портрет на стене. На нем молодая девушка лет девятнадцати и парень. Утонченные черты ее лица, словно полная противоположность его массивной челюсти и хмурым кустистым бровям. Но несмотря на внешнюю суровость, мужчина обладал невероятно добрыми глазами. Молодые смотрели в камеру и улыбались. То, с какой нежностью его массивная ладонь держала ее хрупкую ручку, вызывало чувство восторга и умиления.

— Они самые, тюльпаны... С них моя любовь с Гришей и началась... Только это были не мои, и не его. Представь себе, тысяча девятьсот шестьдесят второй год, я приехала в эту самую деревню по распределению. Молодая, злая, в очках. Думала, жизнь кончилась. Жила в такой же халупе, как твоя сейчас, - усмехнулась она. – А он был местный, тракторист.

Пока я неспешно намазывала варенье на ломоть белого хлеба, бабуля отпила чай и улыбнулась мечтательно.

— Как-то на Первомай дают мне как молодой специалистке задание – оформить сцену, а цветов нет. Я полезла в клумбу неподалеку от школы, нарвала тюльпанов. А они были им посажены. Его бригада их для города выращивала. Представляешь? Кража социалистической собстенности в особо крупных размерах – три куста! - расхохоталась баб Аня, и я тоже.

— Он меня выследил. Приходит после праздника в школу, такой большой, плечи широкие, руки огромные, мозолистые и говорит: «Вы гражданка учительница, мои тюльпаны сперли?» Я перепугалась до смерти. А он молча вытаскивает из-за спины охапку, да такую, что я еле удержала в руках. И говорит: «Я для вас их и сажал». Чтобы вы не думали, что тут только трактора и навоз. Чтобы вы видели красоту и не уезжали».

Она замолчала, глядя на свои исчерченные глубокими морщинами пальцы, искривленные старостью кисти рук.

— Я тогда не уехала. Сорок лет мы с ним здесь прожили. Он мне и шкаф этот книжный сколотил, и полки. Говорил: Раз умная, пусть твоя умность в порядке будет». А сам все тюльпаны сажал. Каждый год новые сорта привозил из города. До самой пенсии...

Упрямо игнорируя подступивший к горлу ком, я отодвинула пустую чашку в сторону.

— Давно его не стало?

— Давно, деточка, уже шестой год пошел. Дом опустел... Я то думала, мы вместе отсюда уйдем, в один день, как в книжке. Не вышло. Я сейчас за огородом слежу, как могу... тюльпаны его берегу. И книги. Книги – они тоже люди. С ним разговаривать можно, они не предают... А ты не думай горевать о своем женихе. Наоборот, благодари бога, что отвел от тебя лжеца. Значит судьба твоя где-то совсем рядом...

Тихий старческий голос баб Ани, ее рассказ, навеянный воспоминаниями молодости так глубоко погрузили меня в раздумья, что когда я оторвала от нее взгляд, солнце уже клонилось к горизонту. Поблагодарив ее за чай и пообещав заходить почаще, я был направилась в выходу, но упрямая женщина не отпустила меня без кусочка своего вкусного пирога. Заботливо уложив в салфетки и в пакет, она обняла меня и попросила заходить почаще.

И когда я вышла за ворота, оставшись в полной тишине, я вдруг подумала о том, что в этом ветхом доме, насквозь пропахнем старыми книгами и воспоминаниями былого счастья намного больше, чем у меня когда-либо было. И вдруг все, что произошло со мной, все мои перипетии и беды показались мне такими ненастоящими и неважными чтоли... Все мои прежние цели заключались лишь в вопросах финансов и обеспеченности, а ведь совершенно не это главное в жизни... Эта женщина прожила всю свою жизнь с человеком, так не похожим на нее. Но настоящее чувство позволило им найти друг в друге счастье, опору и заботу. Они прожили счастливую жизнь, в то время как моя жизнь была абсолютно пустой.

Длинные тени от яблонь и покосившихся заборов легли на узкую улочку, по которой я неспешно направлялась к своему участку. Воздух еще минуту назад наполненный звоном бензокосилок и перекликанием соседей, наполнился стрекотом кузнечиков, шелестом листвы да осторожным лаем собак где-то в конце улицы. Умиротворенная событиями сегодняшнего дня я совершенно забыла обо всех проблемах и трудностях, как вдруг кто-то схватил мою руку и по-хозяйски варварски задрал ее вверх.

— У Аннушки была, куртизанка? И на что повелась? – он заглянул в пакет, отданный мне бабулей, но ничего не смог разглядеть. И когда я выдернула руку из его наглой хватки, и подняла на мужчину полный негодования взгляд, воздух вдруг покинул легкие, и вместо гневной тирады, которую я собиралась выдать ему, смогла сказать лишь.

— Не твое дело.

Наглая ухмылка появилась на чувственных губах.

— Дай угадаю, зашла на пять минут, а вышла к вечеру? На что повелась? Сливы?

Он снова предпринял попытку заглянуть в мой пакет. Я резко отстранилась, предупреждающе глядя на него. Дыхание перехватило от того, какими глубокими и завораживающими смотрелись его глаза в лучах вечернего солнца. На нем была простая клетчатая рубашка – расстегнутая, с закатанными рукавами, открывающими смуглые предплечья с четкими линиями мышц. Под ней вытертая серая майка. Выцветшие джинсы с потертостями на коленях сидели низко на бедрах, и я мысленно закатила глаза. Конечно, без ремня смотрелось так, словно он только что слез с мотоцикла. И как бы я не злилась на этого негодяя, не могла не отметить, как подходил ему этот стиль одежды. Будто любая другая прическа или выглаженная одежда сделали бы его смешным, а так – весь этот расслабленный хаос был его стихией.